Глава 8. Дрожь свечей
Утро пришло без солнца. Свет пробивался сквозь облака ровным, тусклым полотном — как будто небо решило не просыпаться. Крис очнулся от того, что в комнате было слишком тихо. Даже часы на стене будто тиканье приглушили.
Он долго лежал, глядя в потолок. Всё казалось ненастоящим — диван, одеяло, застывший воздух. Ночь ушла, но не принесла облегчения. Имя «Ноак» почти не звучало в мыслях, но откуда-то изнутри тянуло холодом, как будто память сама держала руку на пульсе, которого больше нет.
Он сел, свесив ноги с дивана, и провёл ладонью по лицу. На пальцах — запах железа. С каждым днем он чувствовал его больше.
— Уже утро, — произнёс он вполголоса, просто чтобы убедиться, что может говорить.
В соседней комнате что-то шуршало — Линн. Она встала раньше. Крис услышал, как щёлкнул выключатель чайника, потом тихо зазвенели чашки. Всё это звучало слишком мирно, как будто кто-то другой играл их утро.
Он встал, накинул рубашку, вышел в коридор. Линн стояла у окна — в свитере, с чашкой в руках. Волосы чуть растрёпанные, под глазами синеватые тени. Она выглядела не грустной — просто выжатой.
— Доброе утро, — сказал Крис.
Она кивнула.
— Доброе...
Он подошёл ближе, взглянул в окно. Двор был пустой. Только вороны на крыше напротив — черные точки на сером фоне.
— Сегодня начнутся пары, — произнесла Линн. — Всё как обычно, как будто ничего не случилось.
— Миру до этого нет дела.
— Да.
Она молча протянула ему вторую чашку. Чай был крепкий, почти горький.
— Как думаешь, будут ли неприятные разговоры? — спросила Линн после короткой паузы. Крис провёл пальцем по краю кружки.
— Конечно будут. Они проделают дырку тебе в голове, залезут в душу, лишь бы узнать хоть что-то.
— Мы ведь были последними, кто его видел, — сказала она тихо. — Они могут начать спрашивать.
— Пусть спрашивают. Не отвечай.
Когда они собрались уходить, дом выглядел так, будто за ночь в нем выцвели все краски. Крис накинул куртку, проверил карманы — привычные движения, в которых не было смысла, кроме попытки не думать.
Линн стояла у двери, застёгивая шарф.
— Готов?
— Да, — ответил он. — Пора.
Они вышли на улицу. Воздух был прохладным, пах сыростью и дымом из чьих-то труб. Город просыпался неохотно: редкие машины, гул автобуса вдалеке, звук шагов по мокрому асфальту. Всё выглядело обычным, но в этом «обычном» что-то трещало, как старая краска под дождём.
Крис шёл чуть впереди, держа руки в карманах. Линн — рядом, в полушаге. Они почти не говорили. Только изредка обменивались короткими взглядами, будто проверяли: всё ли ещё держится?
Мимо прошла женщина с букетом белых хризантем — запах ударил неожиданно резко. Линн обернулась, посмотрела ей вслед. Она немного прищурилась и тихо засмеялась.
— Что? — спросил Крис, слегка наклоняя голову и смотря на нее, не совсем уверенный, что она собирается рассказать.
Линн смеялась, чуть покачав головой, проговорила:
— Я вдруг вспомнила... Как этим летом мы с тобой напились от души на заливе, наслаждаясь тем лёгким и беспечным моментом. А потом, как по-настоящему весёлые туристы, решили отправиться исследовать наш маленький городок. И, честно говоря, будь мы прокляты, когда выбрали общественный транспорт для этого!
Крис несколько секунд смотрел, наблюдая за ней, и потом не выдержал. Засмеялся.
— Ах да, тот момент, когда мы решили, что автобус — это лучшее решение, — сказал он, всё ещё улыбаясь, но теперь уже немного вспоминая ту историю с лёгкой горечью.
Линн продолжила, не скрывая улыбки:
— В автобус вошла девушка. Но не просто девушка! С этим удушливым, смертоносным шлейфом духов, который будто заполнил весь салон. Подумать только? Хризантемы. Только это не пахло цветами, а чем-то таким, что могло бы выжечь обоняние. Благоухало так, что я думала, мы оба просто потеряем сознание.
Крис снова вздохнул, словно пытаясь воссоздать тот момент в своей голове.
— Я не знал, куда себя деть. Хоть прямо в окно суйся, лишь бы не чувствовать этот запах.
— И вот тогда ты сказал: "Не хочу больше ехать". И я сразу согласилась. Этот запах — он стал тем последним аргументом, который поверг нас в решимость покинуть этот автобус.
— Мы выскочили прямо на первой же остановке, как два человека, спасавшихся от корабля, — усмехнулся Крис, вспоминая их паническое желание покинуть мир. — Мы так быстро вылетели, что, наверное, выглядели как дикие кони, которых просто выпустили на свободу.
Линн мягко рассмеялась.
— Так и было. Рислинг, который мы пили, и этот удушающий запах хризантем.
— Эта смесь — она была реально убойной. Думаю, мы могли бы умереть прямо там.
Смех Линн был мягким и тёплым.
— Да, но что было дальше? Мы вернулись на пляж, туда, где всё началось, сели на песок, как ни в чём не бывало. И под этим странным, всё ещё преследующим нас запахом, встретили закат. Вот оно, настоящее путешествие — не в том, что мы видели, а в том, как мы пережили это.
Крис задумался, глядя вдаль.
— Закат был действительно чудесным. И в конце концов мы просто сидели там, на песке, и наблюдали, как мир вокруг нас уходит в ночь.
Линн посмотрела на него, её глаза светились теплым светом.
— Как поэтично!
Они свернули на улицу, ведущую к университету. Вдалеке уже виднелось серое здание с широкими окнами, из которых струился холодный свет. Перед входом стояли студенты, кто-то курил, кто-то смеялся. Смех звучал как-то неправдоподобно громко.
Крис почувствовал, как напряглись пальцы — будто тело само вспомнило, где оно находится.
— Готова? — спросил он. Словно этот вопрос был уже как традиция.
Линн глубоко вдохнула.
— Нет.
Они прошли мимо группы ребят. Разговоры стихли, кто-то бросил взгляд, кто-то сделал вид, что не заметил. Крис поймал себя на мысли, что их шаги звучат слишком громко, как будто весь двор прислушивается. Всё вокруг было до ужаса привычным — и именно это делало происходящее невыносимым.
Университет встретил их странной тишиной. Коридоры, обычно полные смеха и спешащих студентов, теперь казались натянутыми и пустыми. У входа в аудиторию стоял импровизированный мемориал: несколько подставок с цветами, свечами и записками вроде «Помним» и «Ты с нами». Среди них лежал белый листок, аккуратно вырванный из тетради. На нём был круг, пересеченный линиями, который сразу привлёк внимание Криса. Он понял, что кто-то оставил это намеренно — символ явно принадлежал кому-то отсюда.
Крис нахмурился, на мгновение словно застыв в себе, а потом, с тихой, почти скрытой злостью, сжал листок в кулаке. Бумага трещала под давлением пальцев, смявшись в неряшливый комок. Он оглядел пространство вокруг, будто проверяя, кто наблюдает, и медленно бросил лист в ближайшую урну. Сверля взглядом, он хотел всем показать, что их символы и тайные знаки не имеют силы в этом мире.
Студенты подходили по очереди, ставили цветы, иногда оставляли небольшие записки, и уходили почти беззвучно. Друзья Ноака, которые прежде плевали словами и размахивали кулаками, теперь стояли в сторонке, сгорбленные и тихие. Без авторитета Ноака их привычная уверенность исчезла, и они стали обычными студентами среди остальных. Крис не испытывал ни злости, ни удовлетворения — только спокойное наблюдение.
Аудитория была почти полной. Студенты садились, осторожно переглядываясь. Разговоры стихали сами собой, как только преподаватель вошёл. Его шаги казались громче обычного.
— Добрый день, — начал он ровным голосом. — Лекция начнется с вопроса. Скажите, как вы думаете: могут ли скульптуры быть не просто формой и материей, а носителями тёмной энергии? Может ли искусство, созданное человеком, отражать... демоническое внутри нас?
В зале повисла тишина. Крис слегка наклонился вперёд, рассматривая пространство вокруг, и произнёс:
— Скульптура — это не просто форма, это отражение внутреннего мира создателя. Даже если она сделана из камня или металла, она может носить в себе что-то большее. В каждой линии, в каждом изгибе скрыто что-то, что может будоражить, тревожить или завораживать. Это не просто изображение, это диалог с тем, что человек пытается спрятать внутри себя. И, порой, это столкновение с тем, что мы боимся увидеть, может быть тем самым "демоническим" отражением.
Преподаватель кивнул, с лёгким удивлением:
— Интересно. Но скажем, человек видит только форму и материал, не осознавая скрытую тьму. Можно ли тогда сказать, что демоническая сторона всё ещё действует на него?
— Да, действует, — ответил Крис. — Даже если мы воспринимаем только камень или металл, наше подсознание ловит эти тонкие сигналы — тени, силуэты, напряжение в линиях. Скульптура не просто стоит перед нами. Она проникает в нас, заставляя думать, чувствовать, переживать, независимо от того, осознаём ли мы её скрытый смысл или нет.
Преподаватель сделал шаг вперёд, мягко похлопав по столу:
— Значит, искусство — это не просто форма и техника. Это способ открыть человеческую психику, встретиться с тем, что мы боимся в себе. Молодец, Уайт.
В аудитории повисла осязаемая тишина. Никто не переговаривался, никто не шевелился. Все смотрели на Криса, словно слова растворились в воздухе и заполнили пространство. Крис закончил свою мысль. Линн слегка прищурилась, пытаясь уловить смысл сказанного. Она смотрела на него, на преподавателя, на студентов — и понимала только часть.
— Ты это про скульптуры серьёзно? — тихо спросила она, будто опасалась, что её голос нарушит волшебную паузу.
— Да, — сказал Крис ровно, не отводя взгляда от преподавателя. — Форма, линии... они могут нести эмоции, напряжение, что-то, что скрыто внутри создателя.
— Ага... — пробормотала она. — То есть... типа, скульптура — как зеркало? Но не для всех одинаковое?
— Именно, — согласился Крис, слегка улыбнувшись. — Каждый видит своё.
Выйдя из университета, он почувствовал лёгкую утомленность после долгого дня лекций. Приближающийся декабрьский вечер опустился на город, прохладный ветер едва шевелил листья на тротуарах. Линн сегодня работала в вечернюю смену в кофейне. Крис попрощался с ней, попросив пообещать, что она вернётся домой на такси. Дома было пусто. Звуки редких машин за окном, скрип половиц при собственных шагах, лёгкий шелест ветра за занавеской — всё подчеркивало отсутствие кого-либо рядом.
Дверь открылась, и привычный запах старого дерева и бумаги встретил его. Дом словно держал в себе долгую паузу, в которой наконец можно было остаться наедине с мыслями. В углу гостиной стоял деревянный, слегка покосившийся мольберт. Он подошёл к нему, присмотрелся: возможно, кисти уже подсохли. Но мысль о том, что можно вновь сесть за работу, наполняла лёгким волнением. Впервые за долгое время появилось ощущение, что он может создать что-то новое — что-то живое, несмотря на пустоту вокруг.
Он развалился на диване, оперевшись спиной и задрав голову на спинку. Впервые за последние несколько дней остался наедине с собственными мыслями. Тишина дома обволакивала его — мягкая, почти ощутимая, как плотное покрывало. С одной стороны, это было облегчение: ни звонков, ни разговоров, ни чужих взглядов. С другой — пустота словно усиливала каждое воспоминание, каждый звук из прошлого, который он пытался заглушить.
Телефон завибрировал. Крис взглянул на экран:
«Привет, Крис»
Он на мгновение замер — не сразу понял, кто пишет. Затем пришло следующее сообщение:
«Жива»
Этот вопрос висел в голове у него последние дни, не давая покоя. Теперь, увидев её ответ, Крис слегка расслабился и позволил себе тихо выдохнуть.
Через мгновение он написал:
«Как ты поняла, что это я?»
Пришёл ответ почти мгновенно:
«Сразу поняла. Ты слишком приставучий».
Крис слегка улыбнулся, чувствуя странное облегчение, набрал пальцами сообщение:
«Как ты?»
Через мгновение экран ожил:
«Стараюсь отвлечься. Много гуляю, смотрю выставки, фотографирую.»
Это звучало знакомо — как маленькая отдушина в хаосе.
«А я думаю взяться за мольберт», — написал он. «Красные и рыжие краски. Не знаю, смогу ли передать то, что вижу...»
«Красные и рыжие?» — ответила она. «Интересно. Не слишком личное, надеюсь?»
«Можно и так сказать», — написал Крис. «То, что вижу перед глазами, само просится на бумагу»
Экран мигнул, и через секунду появилось короткое сообщение:
«Да. Ты приставучий.»
«Я сейчас в Стокгольме, но через неделю буду в Умео», — добавила она.
Он улыбнулся. Это был их тихий, осторожный мост к встрече.
Крис отложил телефон и посмотрел на тот же мольберт, который стоял в углу комнаты. Он давно не брал кисти. Сегодня казалось, что настало время. Он достал краски — нужные оттенки — и начал размешивать их на палитре. Каждое движение кисти было осторожным, почти медитативным: сначала мягкие мазки, почти прозрачные, чтобы уловить форму лица, затем более насыщенные, чтобы передать тепло кожи и блеск волос. Он следил за линиями глаз, за изгибами губ, за тем, как падает свет на скулы.
Он не пытался воссоздать её образ идеально. Скорее, пытался поймать ощущение — тихое присутствие, лёгкое тепло, которое будто исходило от Эббы даже на расстоянии. Краска ложилась на холст ровно, мягко смешиваясь, создавая переходы от красного к рыжему, почти огненные, но не яркие, скорее теплые, спокойные.
Крис делал паузы, отставлял кисть, наблюдал, как образ постепенно оживает на холсте. Было ощущение, что он одновременно и фиксирует, и отпускает воспоминание о ней, превращая чувства в цвет, форму и свет. И в этом процессе, кажется, впервые за долгое время, он почувствовал, что может быть просто собой, без страха, без вины, без прошлого.