Painkiller

Портят людей не сигаретный дым, не стакан текилы на пустой желудок, не полупустые бары и громкая музыка, бьющая по ушам ритмичными басами в задымленном ночном клубе. Портят людей не их глупые мысли в голове, не слова, которые бьют самыми сильными ударами по чувствам, не ложь и предательство, не первые скатившиеся слезы по щекам и крики отчаяния. Нет. Портят людей другие люди.

***

Луи включил плиту, чтобы подогреть поставленный на нее чайник, и, не решается повернуться к Гарри, сидевшему за столом-островом, склонившему голову и опустившему плечи, как провинившийся котенок. На его бледном лице еще виднелись блестящие следы от слез, а веки немного припухли, словно он плакал достаточно долгое время - было ли это так?

Они не вымолвили ни слова после того, как Гарри сказал тягостные слова о помолвке. Луи молча вышел из комнаты, шаркая по полу босыми ногами, а кудрявый, уткнувшись в ладони, продолжил плакать. Как только он услышал звук льющейся воды из крана, а не захлопнувшейся входной двери, он неуверенно сполз с кровати и тихо пробрался на кухню, смахивая капли соленой жидкости с ресниц и привыкая к яркому свету лампы. 

Томмо тяжело выдохнул и набрал воздух в легкие, борясь с желанием заплакать самому при виде такого разбитого Гарри. Посчитав до десяти, он все-таки повернулся к ожидавшему вердикта Стайлсу.

— Можешь повторить, что ты сказал пять минут назад? Я просто хочу убедиться, что мне не приснилось это в кошмаре, — протараторил он и задержал дыхание, его тело натянулось, как струна, которая вот-вот порвется от молчания. Гарри смотрел на свои руки и кольца на них, редко касаясь пальцами их и прокручивая по коже, он не мог посмотреть Луи в глаза и увидеть в них боль, которую сам же причинил. Он не выдержит этого удара.

— Лу…

— Это не сон.

Луи говорит слишком разочарованно, как будто до этого надеялся, что все прежде сказанное действительно окажется иллюзией, воображением, розыгрышем, да чем угодно, только не реальностью и правдой. 

— Все до этого было сном, а сейчас мы будто проснулись, — Гарри тяжело вздохнул.

— Точно, ты разбудил меня.

— И себя тоже. — Гарри пытался защищаться, он никогда не слышал такого холодного тона Луи. Даже когда они терпеть друг друга не могли, его медовый голос звучал не так равнодушно колко, как сейчас. 

Они смотрели друг другу в глаза какое-то время, прежде чем послышался свист закипающего чайника. Томмо дернулся и снял его с плиты, сразу же наливая кипяток в приготовленные чашки. Его рука дрогнула, и вода пролилась на его ладонь. Он сильно зашипел, отставляя чайник в сторону, а Гарри как будто перелетел через стол, вмиг оказавшись около него. Кудрявый потянул Луи к раковине и поднес обожженную руку к струе холодной воды, заставляя того охладить только что полученный ожог. 

— Больно? У меня где-то была мазь, подержи руку под водой, а я найду аптечку.

— Гарри… — Луи закрыл кран, его голос звучал слишком устало, и Гарри перестал шариться по ящикам, переводя вопросительный взгляд на него. — Я просто хотел убедиться, что не сплю. 

— Ты это специально сделал? — Стайлс не заметил, как перешел на крик. — Намеренно? О чем ты только думаешь?

— А ты специально ждал, когда я скажу тебе о своих чувствах, чтобы рассказать о помолвке? — Луи вызывающе вздернул бровями, включая кран и прижимая руку к груди.

В комнате повисла тишина. Рана Луи больно ныла, нуждаясь в охлаждающей мази, но сердце болело в тысячу раз сильнее. Ему было абсолютно плевать на физическую боль, когда внутри всё сжималось только при мысли о том, как Гарри умело врал ему.

— Я все понял. 

— Нет, ты ничего не понял. Ты не знаешь ничего!

— Потому что ты мне не рассказываешь ничего, Гарри! Я ничего не знаю о твоей семье, я ничего не знаю о твоих мечтах, я даже не знаю, чего ты хочешь от будущего, что ты чувствуешь ко мне, в конце концов. Оказывается, я не знал тебя вовсе. 

— Это все случилось до тебя. — Гарри в который раз опускает голову, подбирая слова.

— Позволь мне узнать наконец всю правду. Думаю, я заслужил хотя бы объяснений. — Луи сел за стол и кивнул на стул напротив него, призывая Стайлса сесть.

— Позволь мне сначала обработать твою рану, и обещаю, я расскажу тебе все. 

Он бережно кладет пострадавшую руку Луи в свою ладонь и наносит приятно холодящую мазь на место красноватого ожога. Парень шипит от новых ощущений, и Гарри дует на рану, а после оставляет почти невесомый поцелуй.

— Довольно. — Томлинсон вырывает руку и глядит в мраморный стол, сложив на него руки. — Мне стало лучше.

— С чего мне начать?

— О, ты меня спрашиваешь об этом? Начни с начала, Гарри.

— Хорошо.

Гарри удобно усаживается на стул напротив Томмо и начинает свой рассказ. Он не упускает никаких деталей, позволяя парню понять всю ситуацию до мелочей. Эта история начинается с самого детства, когда он впервые увидел белокурую девочку, которая без разрешения трогала его коллекцию кораблей в стеклянных бутылочках. Как он накричал на нее, а после того, как она разревелась, утешал и предложил поиграть с другими игрушками. 

Это была дочь партнёра его отца по бизнесу. Они прилетели из Швейцарии, чтобы их отцы могли уладить дела фирмы, заключить новые контракты и продвинуть общее дело. С тех пор девочка по имени Лиа, стала часто гостить у них, они с Гарри сближались с каждым годом все больше. Оба считали друг друга братом и сестрой ровно до того момента, как впервые поцеловались на веранде дома Стайлсов. Дальше первый секс, и уже в семнадцать лет Гарри заявил своим родителям, что намерен сделать Лие предложение, с чем они его, безусловно, поддержали, и меньше чем через месяц они принялись планировать свадьбу. 

На тот момент Гарри думал, что поступает правильно. Зачем искать кого-то, когда у него рядом прекрасный вариант для дальнейшей взрослой жизни. Той жизни, о которой Гарри всегда мечтал. Он не хотел связывать себя по рукам и ногам, но, чтобы добиться высот, ему пришлось бы пожертвовать свободой, получая взамен статус. Но было ли это тем, чего он хотел на самом деле, руководствуясь лишь навязанным устройством современного мира? Знал ли Гарри свои настоящие желания и мечты, когда делал такой смелый шаг?

Гарри понял, как сильно поспешил, когда их отношения с Лией начали скатываться вниз, и от старой дружбы не осталось и следа. Лиа все чаще стала выводить его из себя, ревновала к другим девушкам, хотя в некоторых случаях в этом не было надобности. Это все больше походило на игру, чем на искренние чувства. Она настаивала, чтобы Гарри переехал в Швейцарию, ведь теперь их более чем серьезные отношения не могли терпеть испытание расстоянием. В этот раз родители приняли решение за него и совсем недавно сообщили, что теперь вся их семья переезжает в Берн, а делами в Нью-Йорке будет руководить кузен Гарри. 

Пока все собирали свои вещи, Стайлс закрылся в своей комнате и просто сидел на подоконнике широкого окна, свесив ноги наружу. Холодный снег с дождем не попадал на парня из-за большого выступа крыши, но холодный ветер окутал его полностью, вовлекая в холодные объятия Нью-Йоркского зимнего утра. 

Гарри вспоминал вчерашний вечер с Луи и его сестрами и братом. Как прекрасно он проводил время с его мальчиком, который давал ему ту самую необходимую легкость и простоту жизни. Луи был для Гарри тем, кто показал ему, что не нужно жить будущим, - достаточно наслаждаться тем, что у тебя есть сейчас. 

Именно в тот момент он понял, что любит его. По-настоящему, как он никогда не любил Лию и вряд ли полюбит, и что женитьба – это самая плохая идея для него сейчас. Да и вообще это было огромной ошибкой, которую он совершил в своей жизни.

Он смотрел на суетливую улицу, хотя жил в тихом районе. Этот город никогда не спал. Здесь все постоянно куда-то спешили, ведь если остановишься, есть вероятность того, что ты будешь затоптан. Гарри тоже поспешил. 

Он улыбался своим мыслям через боль, пронзившую его сломанную душу, прислонившись щекой к холодной оконной раме, и почему-то только в этот момент он заметил, какое прекрасное время суток утро. Он понял, что ему будет не хватать этой суеты, самого вкуснейшего во всем мире кофе на Мэдисон–авеню и пончиков в Сохо; как ему будет не хватать государственной школы, в которую он уговорил родителей перевестись еще в начальных классах; будет не хватать друзей, но тягостнее всего было принять то, что ему придется расстаться с нахальным шатеном, который мило посапывает во сне и шипит, как маленький ежик, когда кудрявый кусает его; как невероятно сильно он будет скучать по его заражающему смеху и искрящейся улыбке, по поцелуям и приятному запаху его кожи. Не то чтобы Гарри был романтиком, но, блять, он так сильно был влюблен в Луи. Он боялся быть рядом и ненавидел быть один.

Конечно, все это не произносится вслух, потому как Гарри боится открыть свои истинные чувства, распахнуть свое сердце другим людям. Он всегда боялся этого, а сейчас… Он так долго обманывал Луи и уже может не надеяться на прощение. 

— Лиа. — Луи задумчиво затянулся сигаретой, выдыхая горький дым в открытое окно. — Я видел ее на фото в твоей спальне. 

Сразу после того, как Гарри закончил свой рассказ, Томмо громко сглотнул и встал из-за стола, доставая из кармана пачку сигарет. Он приоткрыл окно и закурил, сильно зажимая сигарету между дрожащих пальцев.

Самое сильное чувство — разочарование. Не обида, не ревность и даже не ненависть. После них остается хоть что-то в душе, после разочарования — безграничная пустота. Это чувство сейчас переполняло Томлинсона, когда он стряхивал пепел с сигареты и вновь глубоко втягивал свои щеки, обнажая острые скулы.

— Гром в декабре, разве это не странно? — продолжает Луи, прикрывая оконную раму, перед этим выбросив окурок, переводя тему, едва услышав раскаты, эхом доходившие до города.

— В этом году теплая погода долго держалась. 

— Что будет дальше?

— Дальше я исправлю самую глупую ошибку в своей жизни. 

— Очевидно, что я и есть эта самая ошибка.

— Луи, ты - самый правильный выбор в моей жизни. И это все было реально, я не играл.

— Я не хочу слушать эту чушь! — Луи отмахнулся и достал с верхней полки над раковиной спрятанную ими ранее бутылку скотча. Налив алкоголь на дно кружки, он разом осушил ее и налил еще. Поглощая прожигающую горло жидкость, он не заметил, как Гарри оказался около него, обнимая за плечи. Он чувствовал легкую слабость от выпитого, но не позволил Гарри так издеваться над ним и вырвался из цепких объятий, отталкивая его от себя.

— Ты сделал все только сложнее, понимаешь это?

— Чем? — удивленно спрашивает Луи, нахмурив брови. Он и представить себе не может, что Гарри сваливает вину на него. — Прости?

— Зачем ты сказал те слова в спальне?

— Какие слова?

— Те самые три слова, Луи. Ты понимаешь, о чем я!

У Луи земля уходит из-под ног, когда он понимает, что Гарри не может даже сказать их вслух. 

— Я разорву помолвку. 

— Не делай этого. Не делай ей больно. 

— Это ошибка, и Лиа поняла это гораздо раньше меня, я такой идиот, — он провел рукой по волосам, как обычно это делал при сильном волнении. — Да и в целом, наши отношения с ней, если их можно было так назвать, только отдалили нас. Все же я не хотел бы терять друга детства. 

— Мне показалось по твоему рассказу, что у вас довольно теплые отношения. Разве нет?

— Только как у друзей. И теперь я все понимаю, Луи, если ты об этом.

— Замечательно, — тянет Луи, закатывая глаза. — Лучше истории не придумаешь.

Томмо облокотился на столешницу, скрестив руки на груди, пристально рассматривая черты лица кудрявого, пытаясь уловить в его мимике хоть что-то от того Гарри, которого, он думал, что знал. Все тщетно - грубого и невежественного парня в нем не было, он больше походил на взрослого ребенка, который сделал пакость и теперь не знал, как оправдаться, говоря глупости, по мнению шатена. Стайлс говорил о том, что ему стоило все остановить. Улыбка с лица Лии сползала, когда он встал на одно колено, открывая маленькую белую коробочку с кольцом. Гарри хотел сделать это правильно, но в то же время спонтанно...

Сильнее, чем обиженным и злым, Луи чувствовал себя обманутым. Он не должен был доверять Гарри, а тем более надеяться на что-то большее между ними. Все его слова, сказанные ранее, уже не казались ему такими красивыми и искренне чистыми. Как он сможет доверять ему после такого, если ему даже смотреть на него больше не хотелось? В отношениях главное – доверие, а его у Луи к Гарри больше не было.

Томмо хочет налить себе еще скотча, но Гарри выхватывает полупустую бутылку и припадает к горлу, жадно глотая, и швыряет ее, так что она, отскакивая от стола, падает на пол. Луи смотрит то на разбитое стекло, то на тяжело вздымающуюся грудь Гарри и заливается смехом. 

— О чем ты только думал? — спрашивает шатен и удаляется из кухни на поиски своей верхней одежды.

— Ты просил рассказать тебе и должен слушать! — Гарри идет следом за ним, постепенно закипая все больше. 

— Я не об этом. О чем ты думал, когда начал трахаться со мной? Мучила ли тебя совесть, когда ты целовал меня и вдавливал в кровать? Когда говорил, что я важен для тебя? Ради бога, Стайлс, ты такой лжец. Я не хочу больше ничего слушать, понятно? — Луи заканчивает и больше не смотрит на переминающегося с ноги на ногу Гарри, он надевает свой длинный серый свитер и уходит в коридор, распахивает шкаф-купе, достает свою куртку и быстро накидывает ее. 

— Я, блять, что, герой какого-то галимого сериала? Твою мать, как я мог вляпаться в это дерьмо? Серьезно. Черт.

Он содрогается то ли от озноба, то ли от слабости и не может обуться. Он садится на пол, руки сильно трясутся, и ему тяжело сделать даже петлю. Гарри садится рядом с ним и без слов помогает зашнуровать обувь. 

Когда с этим покончено, Луи, ничего не говоря, собирается выскочить на лестничную площадку, но вдруг замирает в шаге от выхода. Хоть Гарри так поступил с ним, Томмо не должен наорать на него, как девушка после расставания с парнем, и в истерике убежать. Все-таки с Гарри Луи прибавил несколько лет к своему психологическому возрасту, и в этой ситуации он должен повести себя как мужчина, а не обидевшееся дитя. Он медленно поворачивается и достает руки из карманов, в которых до этого сжимал кулаки от злости. 

— Просто чтобы ты знал. — Только Томлинсон собирается его перебить, кудрявый накрывает его рот рукой, подходя ближе, и прислоняется своим лбом к его. — Мои чувства были реальными. 

И, сколько бы Луи не сдерживался, он хочет разреветься. Кто сказал, что мужчины не плачут? Кто сказал эту глупость? Почему они не могут закричать и заплакать, когда особенно плохо? Они могут, но только наедине с собой. Дать волю эмоциям только скрывшись от глаз людей, чтобы не быть осужденным и прослыть слабаком. 

Видит бог, мы напрасно стыдимся своих слез - они, как дождь, смывают душную пыль, иссушающую наши сердца.

Луи решает, что так тому и быть, когда Гарри обхватывает руками его лицо. Томмо прикрывает глаза и теряется в наслаждении от прикосновений любимых рук. Оба тихо дышат, прикрыв глаза, отдаваясь моменту. Они понимают, что это прощание, и, как бы им ни хотелось уходить друг от друга, нужно ставить точку. 

Луи слегка привстает на носочки перед Гарри, обнимая за талию, и шепчет в горячие губы, едва сдерживаясь, чтобы не поцеловать их:

— Ты должен отпустить меня. Пожалуйста, — едва слышно произносит он, и Гарри облизывает пересохшие губы. — Ты чувствуешь пустоту вместо сердца? Вот что значит быть с тобой. — Луи переводит сбившееся дыхание, и ему кажется, что он слышит, как внутри что-то разбивается, наверное, его сердце. — Если ты чувствуешь хотя бы каплю того, что чувствую я, ты примешь правильное решение.

Стайлс минует губы Луи и прикасается к его лбу. Крепко зажмуривая глаза, он оставляет там поцелуй и говорит то, что больнее укола пронзает каждую клеточку их тел:

— Я отпускаю тебя.

Луи открывает дверь, сильно стискивая зубы, потому что он хочет закричать сейчас. От такой несправедливости и, наконец-то, осознания того, что все действительно кончено. Совсем. Без второго шанса. Без красивых слов о любви. Без любви.

— Луи, постой? 

Он останавливается, замирая и прислушиваясь к последним словам, которые хотел бы сейчас услышать от Гарри. Но этим Луи только обманывает себя.

— В ближайшее время я улетаю в Швейцарию, и, я думаю, мы не увидимся больше.

***

Хотя бы раз в жизни человека наступает период, когда все кажется таким бессмысленным, далеким от реальности, неправильным. Каждый прожитый день становится все хуже предыдущего, и часы тянутся как недели, а в голове все больше неразберихи и мыслей «почему все так». В этот момент не помогает ничего. Нужно взять себя в руки, посмотреть на все другими глазами, согнав с них серую пленку тоски, – но разве этого будет достаточно, чтобы изменить окружающий мир.

Ты считаешь себя самым несчастным, и, кажется, нет в мире человека, который бы понял твою боль, помог бы с ней справиться и подарил бы веру в собственные силы. Это как жить, сгорая изнутри, ежеминутно, ежесекундно чувствуя пылающее пламя, разрушающее последние капли надежды. Словно все вокруг одинаково безразличны к тебе, и выхода из омута безграничного отчаяния нет. Но…

Но если бы на минуту каждый человек задумывался, как живут другие люди. Как после стихийных бедствий многие оказываются без жилья, теряют близких, миллионы детей по всему миру оказываются сиротами, миллионы людей узнают о смертельном диагнозе и пытаются восполнить счастьем и радостью свои последние годы, месяцы, а, может, даже и недели; миллионы людей справляются без рук, без ног, без зрения - они вдохновляют весь мир своим мужеством и любовью к жизни. Так почему же тогда мы из-за плохого настроения или неудавшихся отношений превращаемся в таких жалких? Почему мы жалеем себя, воображая себя жертвами этого ужасного мира? Если перестать хотя бы на минуту разрушать себя и просто задуматься, то проблемы уже не кажутся такими нерешаемыми. 

Ты молод и полон сил, у тебя есть тысячи возможностей встать на ноги и продолжать жить, найти новую цель, правильно расставить приоритеты, разобраться в других людях или завести новые знакомства. Это время, когда нужно наслаждаться тем, что у тебя есть. Этого могло и не быть.

Жизнь без падений невозможна. Пара швов и бинтов скроют раны, но твой дух никто не должен сломить, даже ты сам. Ведь поднимаются самые сильные, слабые остаются.

***

После того, как Зейн вызвал такси в баре на углу, зайдя в пустой и холодный дом, где его никто не ждал, он принял горячий душ, согреваясь под приятными струями воды, смывающими с него все дерьмо этого дня. Он выпил таблетку аспирина и погрузился в сон, где-то в глубине души желая заснуть навсегда. Его мозг просто отключился под грузом пережитого стресса, свалившегося на него за какие-то пару часов. Проснувшись ранним утром и чуть не уронив с прикроватной тумбочки телефон, он нашел силы прочитать сообщение от Луи, где тот сообщал о какой-то вирусной болезни, намекая не приходить к нему даже под самым серьезным предлогом. 

Малик облегченно вздохнул и быстро напечатал ответ с пожеланием скорейшего выздоровления и отключил телефон. Ему сейчас совсем не хотелось грузить друга своими проблемами и шокирующими новостями, которые тут же вернулись в его тяжелую после сна голову не самыми приятными воспоминаниями. Может, через пару дней Зейн поделится этим с кем-то, но не сейчас. Сварив кофе и выпив еще одну таблетку обезболивающего, он твердо решил, что в школе обойдутся без него. В ней и без того слишком много обозлённых подростков. Эту неделю он должен посвятить небольшому ремонту дома, который требовал его внимания уже давно. И это было лучшим поводом, чтобы отвлечься от несправедливого окружающего мира.

Горячий напиток с засохшим кексом стал его завтраком, после которого он достал набор инструментов с чердака и принялся латать дыру в крыше его комнаты, из-за которой в дождливую погоду мерзкий дождь проникал в дом, окрашивая в желтый цвет белые стены. 

Он занимался этим около пяти дней, полностью погружаясь в рутину. Оставляя себе время лишь для отдыха, чтобы перекусить парочкой бутербродов или посмотреть бессмысленные тв-шоу, когда его мышцы начинали ныть и тянуть. Зейн забросил тренировки, он не хотел больше появляться в амбаре, Купер даже не пытался вернуть своего бойца. Зейн знал, что в клубе нет рамок, ограничивающих его появления и исчезновения с ринга. Он знал, что рано или поздно сам вернется туда, чтобы получить необходимые деньги. Зейн не хотел возвращаться, но, похоже, жизнь хотела сыграть с ним в свою игру без правил. 

Когда он занимался шпаклевкой потолка, послышался долгий звонок в дверь. Как будто чей-то палец прирос к звонку. Зейн слез со стремянки и, вытирая грязные руки о старые, рваные на коленках джинсы, поплелся открыть дверь назойливому и совершенно нежданному гостю. 

Распахнув ее, он увидел перед собой не кого иного, как Лиама Пейна. Это было не тем, что представлял себе Зейн – друзей отца, его врагов или, в конце концов, чертова почтальона. Брюнет поначалу просто хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Он старался не думать о Лиаме всю эту тянущуюся бесконечностью неделю, это было так легко выкинуть из головы его образ, забывая каждое слово и прикосновение, – злость и обида захватывали его больше, чем чувства. Но Зейн ничего не мог поделать с тем, как его сердце замерло при виде абсолютно реального Лиама. Пейн выкинул окурок от сигареты и с невозмутимым видом бросил сумку на пороге. 

— Принес твои вещи. — Он развернулся, собираясь исчезнуть, как сразу услышал охрипший голос Малика. Лиам был таким холодным, что по спине Зейна прошла дрожь от повисшего между ними напряжения, но он даже не подал виду, оставаясь снаружи таким же равнодушным. 

— Не мог бы ты отнести их в мою комнату? — Зейн покрутил ладонями. — Руки грязные. 

Пейн молча взял сумку и, задев парня плечом, прошел в дом, кидая вещи на кровать. Зейн зашел следом, скрестив руки на груди, пока Лиам оглядывался вокруг, замечая изменения. 

— Потолок больше не протекает? — Лиам указал пальцем вверх на отремонтированные балки и обильно замазанные протеки, которые он помнил еще с того времени, как остался у Зейна в первый раз. 

— Как видишь. 

— И ты перекрасил стены, неплохо занимаешь свое время. 

— Не мог бы ты положить сумку в шкаф, не хочу заляпать ее краской, — попросил Зейн, сглатывая и отводя взгляд в сторону. Он понимал, о чем Лиам подумал, но не высказал вслух - Зейн так бежал от себя. Лиам всегда был на пару шагов впереди него. 

— Может, мне еще все по полочкам разложить? — делано злобно Пейн расставил руки в стороны, но переложил вещи на нижнюю полку.

— Да, ты можешь это сделать, — ответил Зейн, развязывая язык и не собираясь останавливаться. — Ты умеешь быть полезным.

— Прекрасно. Я не за этим сюда пришел.

— Так принести вещи – это только предлог? 

— Я поговорил с мамой. — Наконец-то шатен находит в себе силы посмотреть ему в глаза, но его взгляд все еще чужой и далекий.

— Я, пока негрубо, намекаю тебе уйти.

— Ты должен знать всю правду, Зейн. Это и мое дело тоже, что бы ты себе ни навыдумывал, пока сидел здесь, отмывая грязь, — злится Лиам, и Зейн тоже начинает чувствовать, как его переполняет ненависть ко всей его жизни. Будто Пейн нажимает в нем какую-то кнопку, которая срывает крышу, застилая глаза чувствами, плотно скрытыми за душевным холодом. Зейн по-настоящему никогда не отключал свои чувства, он лишь прятал их в самые потайные уголки, и едва ли кому-то удавалось вызвать их обратно. Но Лиам словно знал, как надавить и высвободить его из оболочки.

— Хватит! Еще слово - и тебя вынесут отсюда вперед ногами!

Лиама еще больше злит такой тон и нежелание слушать его. Нарастающая ярость сметает остатки терпения, он выдыхает и налетает на не ожидавшего атаки Зейна, прижимая парня со всей силы к стене, хватая одной рукой его за горло, а второй сжимая плечо.

— Почему ты такой придурок? Это твоя жизнь, и ты должен все знать! – Пейн отчеканил каждое слово, а в конце с силой стиснул зубы, глядя на все еще безразличного парня.

— Я никому ничего не должен! Убери от меня руки!

— Ты такой глупый! Делаешь из себя несчастного и никого больше не хочешь слышать! 

— Пошел вон! — Зейн пытается оттолкнуть разозлившегося парня подальше от себя, но сил предательски не хватает, и ему остается только расслабиться. — Хочешь повторить ту ночь? Я могу еще раз врезать тебе.

— И это все, на что ты способен? 

— Ты должен уйти сейчас, Лиам, — цедит Зейн, шумно выдыхая, и его тело сдается, несмотря на слетающие с языка слова. — Иначе…

— Да, точно, иначе что? Снова сбежишь от меня? 

Шатен тяжело дышит и смотрит прямо ему в глаза, быстро опуская взгляд на приоткрытые губы. Весь вид Зейна кричит «поцелуй меня», что Лиам и делает, опуская руку с плеча на талию, сильно сжимая ее, ослабляя хватку на шее и перемещая ладонь на его затылок, притягивая для страстного поцелуя. 

Поцелуй получается почти животным, как будто они пытаются таким образом сделать больнее друг другу, покусывая мягкую плоть. Они оба изголодались по грубым, но таким приятным прикосновениям, что буквально теряют голову, забывая все проблемы, и полностью растворяются в терзании губ. Лиам выставляет коленку между его ног, надавливая на промежность, в то время как Малик притягивает парня еще ближе, схватив его за грудки. 

Зейн выгибается бедрами навстречу Лиаму, когда тот скользит пальцами по его спине, очерчивая лопатки и спускаясь вниз, сжимая ремень. Губы Зейна жжет от поцелуев, чередующихся с укусами, они горят так, будто Лиам хочет показать ему, что он собственник и не намерен делиться. 

Казалось, это могло продолжаться вечно и Лиам точно был бы не против, чего не скажешь о брюнете, который так же быстро, как ответил на поцелуй, прервал его, с силой выталкивая Пейна из своего личного пространства. У Зейна срабатывает «стоп», и он начинает отдавать себе отчет, что не должен так поддаваться на чары Лиама. Который в свою очередь прекрасно этим пользуется. Брюнету просто хочется исчезнуть, чтобы не чувствовать щемящую пустоту в сердце, когда он кривится и вытирает губы своим перепачканным свитером. 

— Проваливай, братец. Я не по этой части. 

— Ты, блять, совсем идиот?!

— Я не извращенец. Тебе стоит найти другую дырку. — Зейн пытается его задеть, показать, что ему все равно, и этот поцелуй был вовсе ему неприятен. Хотя сам он боролся с желанием наплевать на все и повалить желанного парня прямо на заляпанный краской пол и целовать так долго, пока оба не перестали бы чувствовать губ. Но гордость и невыносимый твердый характер берут свое и вынуждают растерянного парня действовать не самым приятным способом. 

— Ты не в себе. — В голосе Пейна звучит обида, когда он растерянно бегает глазами по лицу Зейна.

— Ты лезешь на своего брата. По-моему, единственный, кто здесь не в себе, – это ты. 

— Может, хватит называть меня братом? Ты ведь знаешь, что это не так!

— Ну, семью не выбирают. — Зейн мерзко улыбается, хотя внутри полностью ломается от собственных слов. Ведь лучшая защита – это нападение. 

— Пытаешься меня задеть? Прекрасно, у тебя получилось. — Лиам делает шаги ему навстречу. — Я не буду показывать, что мне плевать на тебя, как это делаешь ты. Должен признать, у тебя неплохо получается. — Он злобно хлопает его по плечу. 

— Пошел ты, Лиам. — Брюнет смотрит в пол, слишком обреченно произнося это. 

— А ты прикрой свой стояк. — Лиам шепчет ему на ухо, почти касаясь его губами, отчего Зейн вздрагивает, он готов провалиться сквозь землю из-за слабости перед Пейном, которую, как он клянется, никогда ему не покажет. 

Лиам останавливается у двери и, не поворачиваясь, говорит:

— Если все-таки захочешь узнать правду, спроси у своего папаши. 

Он уходит, как будто его здесь и не было. О его визите говорит только след от поцелуя на губах и сотни новых мыслей в голове Зейна. 

К вечеру сил абсолютно не остается: хочется просто лечь, укутаться в теплое одеяло и погрузиться в долгий и приятный сон. Зейн ужасно устал за весь день, его ноги и руки гудят, а в висках сильно пульсирует. Парень уже сквозь сон слышит, как открывается входная дверь и тут же с грохотом захлопывается. Малик встает и выбегает в гостиную в одних пижамных штанах, заставая пьяного в стельку отца прислонившимся к стене. Тот, морщась от включенного света, пытается снять грязную обувь, не поднимая головы на злого сына. Зейн стоит над ним, сложив руки на груди, и в этот момент в нем просыпается дикая обида за все: за то, что он не видит отца трезвым, за то, что никогда не знал всей правды и был одураченным так долго. Он поднимает почти уснувшего Ясера с пола и тащит в ванную. Он открывает кран и толкает безжизненное тело под струи холодной воды. Его действия агрессивны, такое состояние у него бывало только на ринге, когда он сильно злился и жаждал победы, когда разум отключался и в нем пылала только безграничная ярость. Вот так и сейчас, он, не рассчитывая силы, бьет отца по щекам, чтобы привести в сознание. Брюнет даже не замечает, как начинает рыдать, тряся пьяного отца за грудки, стягивая мокрую одежду. Все его действия напрасны, Малик-старший не чувствует ничего, оставаясь без сознания. Зейн отпускает его, убедившись, что голова того не погрузилась в воду, и сам обессиленно падает на холодный кафель, опираясь на борт ванны. Он тяжело дышит и пытается успокоиться. 

— Зейн? Что происходит? — вдруг хрипит мужской бас, он тихий и тянущийся, а после следует громкий всплеск. — Что за черт?!

— Наконец-то! — облегченно отвечает брюнет, поднимаясь и проводя ладонью по своему лбу, чуть прикрыв глаза. — Быстро переодевайся в сухую одежду. Я буду ждать на кухне, когда ты будешь готов адекватно воспринимать мир.

— Как ты со мной разговариваешь? — ворчит мужчина, пытаясь подняться, вскидывая свои руки и скользя пальцами по скользкой поверхности ванны. Он по-прежнему пьян и бессилен. 

— Как ты того заслуживаешь.

— Если ты забыл, то я твой отец! 

— Нет, мой отец ушел из дома два года назад, а сейчас передо мной обычный лондонский неудачник и алкоголик. Я надеюсь только на одно: не закончить так же, как ты. Но, будь уверен, этого не произойдет, я никогда не опущусь до такого, отец. 

— Да как ты смеешь?! Я не бросил тебя, как твоя мать, я…

— Как раз об этом я хотел поговорить. — Зейн решается на этот шаг, он больше не хочет лжи и всего дерьма, что не перестает кружиться в его голове, обрастая новыми догадками.

Ясер озадаченно смотрит на сына, прекращая свои попытки выбраться, он открывает рот и беспомощно хлопает глазами.

— Что ж, думаю, я должен знать всю историю. Пошевелись. 

Зейн уходит на кухню, заваривает крепкий чай для отца. Это все словно было раньше, он ставит также стакан с водой и таблеткой от похмелья. Все движется по спирали, всегда возвращаясь к этой отправной точке. Ясер заходит в чистой одежде, и Зейн видит его впервые за два года таким домашним. Отец садится на диван, располагая свои руки на спинке, и прикрывает глаза – брюнет видит свое отражение и мотает головой, отгоняя секундное наваждение.

— Полагаю, ты видел ее? — медленно проговаривая слова, спрашивает Ясер, не поднимая глаза. 

— Почему она ушла? — Зейн не хочет лишнего и задает вопрос в лоб, ему необходим именно этот ответ.

— Она мне изменяла.

— Это я знаю. Я хочу знать, почему? Как она ушла? Как она смогла бросить свою семью и уйти к другому мужчине от тебя, отец? Как ты допустил это? — Зейн все еще в легкой истерике, его единственная слабость – это то, что он никогда не может контролировать свои настоящие чувства.

— Послушай, Зейн, это было так давно…

— Я не хочу снова слышать это дерьмо! Я хочу знать правду.

— Твоя мать мне изменила, и я выгнал ее из дома, что еще ты хочешь знать? Ты… — Ясер резко замолкает, он понимает, что сказал слишком много, поэтому тут же привстает с дивана, хватаясь за бок, но Зейн, злясь, толкает его обратно на место. 

— Что ты сказал? Ты ее выгнал?! 

— Да, потому что не смог бы жить под одной крышей с предательницей и шлюхой! — Зейн ощущает себя так, будто его переехал огромный грузовик, он в который раз убеждается, что его жизнь полное дерьмо. И ничему светлому в ней никогда не бывать. — Я отсудил все права на ребенка. На тебя…. 

— Ты… — Зейн сжимает свои кулаки, до боли впиваясь короткими ногтями в ладони, он не может сказать ни слова, стискивая зубы.

— Плохой? Ужасный? Отвратительный? Я мусульманин и такого позора не потерпел бы! Да, я не позволил грязным рукам этой женщины больше прикасаться к тебе, и именно поэтому ты вырос настоящим мужчиной!

— Что? То есть, отняв у меня детство, мать и семью, ты сделал лучше? Ты мудак, который по пьянке проигрывал два года подряд в карты, вынуждая меня глотать собственную кровь на ринге, чтобы отдать твои чертовы долги! Да, благодаря тебе я стал таким, но это самое худшее, что произошло в моей жизни. Я не хотел быть таким. Я не хотел избивать и калечить людей, я не хотел этого всего! Как ты, блять, не поймешь, что испортил всё?! 

Ясер поднимается и на ватных ногах подходит к сыну, чтобы заключить его в крепкие мужские объятия. Спина Зейна содрогается от всхлипов, и он благодарен отцу, что тот хотя бы не оставляет его в таком разбитом состоянии. Это больше, чем Зейн может пережить, это больше, чем он мог себе только представить. Поначалу он отталкивает отца, прижимая локти к своей груди и закрывая лицо ладонями, но после сдается и обнимает того в ответ. Когда Зейну становится чуть легче, и он начинает дышать глубже, Ясер шепчет одинокое «Прости», повисающее в тишине дома тяжелой дымкой несбывшихся надежд и обещаний, которые отец давал сыну долгие десять лет назад.

Они просидели до утра на кухне, разговаривая и доедая остатки бутербродов, приготовленных брюнетом еще днем. Да, это было трудно и неловко, но Зейн узнал абсолютно всю историю, которую так долго хранил отец. И, наверное, в глубине души Зейн понимал, что не должен винить его, но в то же время часть его кричала о несправедливости поступка отца. После долгих разговоров, когда Малик-старший начал сонно закрывать глаза и бормотать себе под нос, Зейн приказал ему идти в кровать, отоспаться и привести себя в порядок. Парню самому нужно было переварить всё, что он услышал, оставшись наедине со своими мыслями. 

Зейн тупо пялился в новый отремонтированный потолок, закусывая свою нижнюю губу, так что, не рассчитав силы, в конечном итоге прокусил ее до крови. Соленый вкус наполнил его рот, и это было ничем по сравнению с тем, что он на самом деле чувствовал. Он мог продолжать злиться и находить новые зацепки, но Ясер все еще оставался его отцом. Его настоящей семьей. И ничто не могло это изменить. Он падает в пустоту, когда сон внезапно обволакивает его с головой, не давая новым мыслям завладеть разумом.

Рано утром Зейн находит под подушкой что-то твердое и вспоминает, что отключил мобильник еще вчера. Его голова гудит, и сейчас совсем некстати на вновь работающее устройство приходит тонна уведомлений о неотвеченных звонках и сообщениях. Малик проводит по последней мерцающей на дисплее смс от Луи и открывает ее, все еще потирая свои глаза, когда телефон чуть ли не вываливается из его рук. 

«Я звонил тебе хуеву кучу раз, придурок! Я стою на мосту, и, блять, это конец.»