4 Глава
Пока Фурина, окруженная заботой своих дядей, медленно и мучительно училась заново дышать в мире, потерявшем краски, на другом конце света для Арлекино разворачивалась собственная драма. Переезд был сумбурным и тяжелым. Новая страна, чужой язык, незнакомые лица — все это давило на девочку, но мысль о родителях, которые были рядом, давала ей силы.
Они поселились во временной квартире, и в один из дней родители уехали по делам, оставив Арлекино разбирать коробки со своими вещами. Она как раз нашла старую фотографию, где они с Фуриной смеялись, обнявшись, когда в дверь настойчиво позвонили. На пороге стояли люди в форме. Их слова, произнесенные на ломаном, официальном языке, сначала не доходили до ее сознания. Авария... скользкая дорога... несовместимые с жизнью травмы...
Мир для Арлекино рухнул в одно мгновение. Тишина пустой квартиры стала оглушающей. Не осталось никого. Ни одной родной души в этой огромной, чужой стране.
Дальше все было как в страшном, туманном сне. Безразличные чиновники, казенные бумаги и, наконец, приют. Холодные, гулкие коридоры, запах хлорки и отчаяния. Ее тоже поглотил траур, но ее горе было другим — одиноким, злым, без единого лучика надежды. Если у Фурины были любящие дяди, то у Арлекино не было никого.
Дни для обеих девочек, разделенных тысячами километров, превратились в бесконечный кошмар. Ночи приносили короткое забвение или терзали мучительными сновидениями. Арлекино была сломлена и подавлена. Ее молчаливое горе и отстраненность сделали ее идеальной мишенью для жестоких обитателей приюта. Она стала невидимкой, с которой никто не разговаривал, и в то же время мишенью, которую толкали в коридорах, у которой отбирали еду, над которой тихо смеялись по углам.
Она замкнулась в себе, построив вокруг своего сердца ледяную стену. Каждый вечер, когда в общей спальне гасили свет и раздавалось сонное сопение других детей, Арлекино с головой укрывалась колючим казенным одеялом. В этой крошечной крепости она позволяла себе вспоминать. Вспоминала смех Фурины, ее ярко-голубые глаза, их общие секреты. Эти счастливые моменты были так болезненно-яркими на фоне серой реальности, что она беззвучно плакала в подушку, оплакивая не только родителей, но и свою потерянную дружбу. Она отчаянно надеялась, что у Фурины все хорошо, и эта мысль одновременно и грела, и причиняла боль.
И вот однажды, после особенно тяжелого дня, ей в голову пришла отчаянная мысль, похожая на тонкий лучик света в непроглядной тьме: написать письмо. Отправить весточку через тысячи километров, просто чтобы убедиться, что ее не забыли. С этой мыслью она впервые за долгое время уснула почти спокойно.
Утром, найдя огрызок карандаша и вырвав листок из старой тетради, она решилась.
*«Дорогая Фурина, привет. Это Арлекино. Хочу спросить, как у тебя дела? Все ли хорошо? Я очень, очень по тебе скучаю. У меня... у меня погибли родители, и теперь я живу в приюте. Надеюсь, у тебя все хорошо. С любовью, Арлекино».*
Каждая буква давалась с трудом. Горячие слезы капали на бумагу, расплываясь на чернилах, словно маленькие кляксы печали. Сжав драгоценный листок в кулаке, Арлекино подошла к воспитательнице и, стараясь, чтобы голос не дрожал, попросила отправить письмо во Францию.
Путь письма был долгим. Хрупкий бумажный кораблик, несущий на себе всю детскую боль и надежду, пересекал границы, сортировочные центры, пережидая непогоду на складах. Все же это почта. Но спустя недели, оно все-таки добралось до адресата.
Фурина в тот день без всякой цели побрела проверять почтовый ящик. Увидев незнакомый конверт с корявыми русскими буквами, она сначала хотела отложить его в сторону, но потом ее взгляд зацепился за надпись: «Фурине от Арлекино». Сердце пропустило удар. Руки задрожали. Она немедленно вскрыла конверт и впилась глазами в строчки.
Слова, написанные знакомым почерком, обожгли Фурину, словно раскаленное железо. «Погибли родители… живу в приюте…» Каждая фраза отзывалась гулким эхом в ее собственном, еще не зажившем горе.Но к ее боли примешивалось нечто новое, острое и невыносимое: ужас от осознания, что Арлекино проходит через все это в полном одиночестве. У Фурины были ее дяди, их забота была спасательным кругом в океане отчаяния. А у Арлекино не было никого.
Конверт выпал из ее ослабевших пальцев. Фурина упала на колени, и комната поплыла перед глазами. Ей было не просто жалко подругу. Она чувствовала вину за то, что у нее есть дом и семья, чувствовала ярость на несправедливость мира, который мог быть так жесток к ним обеим. В этот момент она поняла, что должна действовать.
Не раздумывая ни секунды, она бросилась к столу, опрокинув стопку книг. Ручка дрожала в ее пальцах, оставляя на бумаге неровные, спешные строки, которые она писала сквозь пелену слез.
«. Привет, Арлекино... Я... я так тебе соболезную.. Дела у меня не очень... Мне очень больно на душе... И я так хочу к тебе.. Пожалуйста, не переживай, все наладится, я верю... Время пролетит быстро, ты не заметишь... Главное, верь в себя и никогда не сдавайся. Если будет совсем плохо, вспоминай меня...
с любовью от Фурины».
Это было не просто письмо. Это была отчаянная попытка протянуть руку через тысячи километров, обнять, защитить, поделиться тем крошечным запасом сил, который у нее остался.
С запечатанным конвертом в руке она нашла Невиллета в его кабинете.
— Невеллет! — позвала она тонким, срывающимся голоском. — Я тут письмо написала... сможешь отправить?
Он поднял на нее глаза от своих бумаг, и его лицо тут же смягчилось, увидев ее заплаканные глаза и дрожащие руки.
— Конечно, милая, — мягко ответил он. — А куда?
— В Российскую Федерацию, — выдохнула она, — в приют.
Услышав слово «приют», Невеллет на мгновение замер. В его обычно спокойных глазах промелькнула тень глубокой печали. Теперь он понял всю глубину трагедии.
— Ладно... — произнес он тише, чем обычно.
Он бережно взял из ее рук маленький конверт, словно тот был сделан из тончайшего стекла. Он понимал, что держит в руках не просто бумагу, а единственную нить, связывающую двух одиноких девочек, разделенных горем и расстоянием.
Невеллет отправил письмо в тот же день. А Фурина села у своего окна и стала ждать. Ее взгляд был устремлен на восток, туда, где за горизонтом лежала холодная, незнакомая страна. Отправленное письмо стало хрупким бумажным мостиком, перекинутым через пропасть их разлуки, и теперь она ждала... ждала ответного шага с другой стороны.