Невидимый собутыльник
На следующую ночь ритуал Феликса немного изменился. Он вернулся, поел, но вместо того чтобы сразу погрузиться в свои мысли, сел за стол с учебником по неврологии. Видимо, приближался важный экзамен. Его поза была идеально прямой, пальцы, перелистывающие страницы, — точными, но лицо выдавало ту же механическую сосредоточенность. Он был здесь телом, но умом уже боролся с собственным истощением.
Хёнджину наскучило висеть под потолком. С любопытством, граничащим с наглостью, он бесшумно спустился и приземлился на пол, не нарушая тишины. Теперь он мог рассмотреть Феликса в деталях: тонкие брови, сведенные в лёгкой морщине на лбу, тёмные круги под глазами, которые не скрывала даже идеальная кожа. Демон склонил голову, изучая профиль.
Забавная идея пришла ему в голову. Он приподнялся на цыпочках (не то чтобы ему это было нужно для высоты) и начал медленно водить рукой перед лицом Феликса, прямо перед его носом. Парень даже не моргнул, его взгляд был прикован к схеме черепно-мозговых нервов. Хёнджин скривил губы, высунул язык, скосил глаза — изображал самые дурацкие гримасы, какие только мог придумать. Никакой реакции. Феликс был крепостью, погружённой в себя.
Раздосадованный, Хёнджин отступил на шаг. Его хвост, всегда живший своей жизнью, в этот момент нервно дёрнулся и легонько, едва ощутимо, коснулся спины Феликса через тонкую ткань футболки.
Феликс вздрогнул всем телом, как от разряда статического электричества. Он резко обернулся, глаза метнулись по пустой комнате. Его рука непроизвольно потянулась к тому месту на спине, которого коснулся хвост. На лице застыло недоумение и лёгкая тревога. Он смотрел прямо сквозь Хёнджина, но видел лишь пустое пространство.
Хёнджин замер, затаив дыхание, которого у него, по сути, и не было. Он инстинктивно прикрыл рот ладонью, хотя его невидимость была полной. В голове, с досадой и раздражением, пронеслось: «Когда-нибудь я отрежу этот чёртов хвост к хуям. Самый непослушный придаток во всех мирах».
Феликс, не обнаружив ничего подозрительного (сквозняк? игра воображения от усталости?), медленно, с видимым усилием вернулся к учебнику. Но его спина теперь была напряжена, а пальцы слегка дрожали. Он больше не был полностью погружён в материал. Часть его внимания оставалась настороже, сканируя комнату.
Хёнджин, удовлетворённый хоть какой-то реакцией, но слегка пристыженный своей неосторожностью, отошёл. Он начал бесцельно бродить по квартире, как призрак. Заглянул в холодильник (здоровый и скучный набор продуктов), потрогал висящее на вешалке пальто (качественная ткань), даже подержал в руках зубную щётку Феликса, разглядывая её с искренним недоумением перед такой тщательной человеческой гигиеной.
Он вернулся в гостиную и уселся в кресло напротив Феликса, положив ноги на журнальный столик. Созерцал его. Этот парень был загадкой, обёрнутой в оболочку перфекционизма и очевидной, глубокой боли, которую он сам, казалось, давно похоронил под слоями дисциплины. Хёнджин думал о тех фотографиях под кроватью. Об изуродованных лицах, о крови и надписи «Я всё помню». Какая история стояла за этим? Была ли она связана с тем, почему Феликс теперь жил в такой строгой, почти аскетичной чистоте, боясь оставить след не только на столе, но и, возможно, в чьей-то жизни?
Феликс закончил конспектировать, закрыл учебник и сел, уставившись в стену. Та самая пустота вернулась в его глаза. Но сегодня в ней была ещё и трещина — лёгкое беспокойство от того необъяснимого прикосновения. Он встал, потянулся, и его взгляд снова скользнул по комнате, будто ища невидимого наблюдателя.
Хёнджин, сидя в кресле, только усмехнулся про себя. Пусть ищет. Пусть чувствует. Может, это чувство чужого присутствия, этого лёгкого, необъяснимого нарушения его стерильного порядка, станет тем самым «отвращением» к уединённым ритуалам, которого требовал протокол? Или, наоборот, станет чем-то иным... чем-то, что нарушит изоляцию, в которую Феликс себя заключил.
Демон решил не спешить. Он будет ждать. Наблюдать. И иногда — очень осторожно — тыкать хвостом в эту хрупкую, идеально отполированную скорлупу. Просто чтобы послушать, есть ли там ещё что-то живое. И если да, то как оно отзовётся.
***
Очередной вечер. Феликс вернулся с занятий позже обычного. Он казался особенно измотанным, но вместо того чтобы рухнуть на кровать, он зачем-то подошел к шкафу. Хёнджин, уже привычно обосновавшийся на люстре в виде странной тени, наклонил невидимую голову.
Феликс достал несколько вещей — простые рубашки, пару худи, джинсы. Он стал прикладывать их к себе перед зеркалом на двери шкафа, оценивая, меняя комбинации. Лицо его было бесстрастным, как будто он не выбирал одежду, а проводил инвентаризацию.
Хёнджину стало дико скучно. Чтобы как-то развлечься, он начал мысленный комментарий, вползая в роль злобного стилиста.
Феликс приложил к себе серую свободную футболку.
Хёнджин, скрестив руки, мысленно фыркнул: «Ну, говно. Цвет больничной стены. 5/10, и то за то, что не рваная.»
Феликс сменил её на яркую, кислотно-зелёную кофту с каким-то кричащим принтом. Видимо, подарок или наследие прошлой жизни.
Хвост Хёнджина дернулся в ужасе, а сам демон закатил невидимые глаза: «Да нууу! Что у тебя за вкус-то?! Это же ослепнуть можно. 2/10, и то из жалости.»
Наконец Феликс остановился на простой чёрной водолазке и тёмно-серых брюках. Он повертел перед зеркалом, и на его лице на секунду мелькнуло что-то вроде... удовлетворения? Безопасности? Он смотрел не на то, как выглядит, а на то, как не выделяется.
Хёнджин кивнул: «Во, другое дело. Слиться с тенью. Скромно, нейтрально, безопасно. 7/10. Хотя и скучновато.»
Потом Феликс сделал неожиданное. Он потянулся на верхнюю полку шкафа и достал оттуда небольшую, изящную деревянную шкатулку. Открыл её. Внутри, на чёрном бархате, лежало несколько украшений: простые серебряные цепочки, пара серёг-гвоздиков и... тонкий серебряный кулон в виде скрипичного ключа.
Хёнджин, заинтересовавшись, спустился ближе, зависнув за плечом Феликса.
«Не плохой выбор, — подумал он, разглядывая кулон. — А это что?»
Его взгляд упал на другой предмет в шкатулке — маленькое, тёмное кожаное кольцо, почти незаметное. Демон, движимый чистейшим любопытством, протянул невидимый хвост, чтобы рассмотреть.
В этот момент Феликс, решив, видимо, что на сегодня достаточно, начал закрывать крышку шкатулки.
ЩЕЛЧОК.
Острая, огненная боль пронзила кончик хвоста Хёнджина. Крышка прищемила самую чувствительную его часть.
«АААААЙ! БЛЯЯЯДЬ!» — мысленный вопль сотряс его сущность. Он едва сдержался, чтобы не материализоваться от шока и боли, лишь судорожно дёрнув всем телом.
Феликс, нажимая на крышку, почувствовал странное сопротивление, будто что-то мешало ей плотно закрыться. Он нахмурился, ещё сильнее надавил.
«Нет-нет-нет, перестань, садист! Ты мне... хвост прищемил! Сука больно!» — Хёнджин бешено замотал головой, пытаясь выдернуть прищемленный кончик, но крышка была тяжелой и плотно прижата.
На его невидимых глазах выступили слёзы чистейшей, животной боли. Он уже представлял, как ему придётся существовать с поломанным кончиком хвоста вечно.
Феликс, не понимая, в чём дело, перестал давить. Он приоткрыл крышку, чтобы посмотреть, что мешает.
В этот миг Хёнджин, собрав все силы, выдернул хвост. Ощущение было таким, будто ему оторвали кусок кожи. Он отпрыгнул в дальний угол, судорожно обхватив повреждённый кончик хвоста руками и дуя на него. Боль пульсировала волнами.
Феликс, увидев, что теперь крышка закрывается нормально, лишь пожал плечами, списав всё на скрип старого дерева. Он положил шкатулку обратно на полку и направился в ванную.
А Хёнджин остался в углу, прижимая свой бедный хвост. Ярость, обида и адская боль кипели в нём.
«Вот же чёртов садист! — мысленно шипел он в сторону закрывшейся двери ванной. — Я тут из интереса, а он мне конечность калечит!»
Он сделал несколько яростных, но абсолютно бесшумных жестов в сторону двери — показал фигу, изобразил, как душит невидимого врага, потер повреждённый хвост о стену для успокоения.
Но Феликс, разумеется, ничего не видел и не слышал. Через некоторое время он вышел из ванной, уже в пижаме, и лёг спать, даже не подозревая, что в его комнате только что разыгралась маленькая драма с участием демона, прищемленного хвоста и невысказанных оскорблений.
Хёнджин же, зализывая раны (в переносном смысле), смотрел на спящего и думал уже не столько о миссии, сколько о справедливом возмездии. Как бы так подстроить, чтобы этот аккуратист в следующий раз сам наступил на лего или пролил чай на свои идеальные конспекты. Месть зрела в его демоническом сердце, сладкая и пустяковая. А боль в хвосте напоминала: будь осторожнее с тем, кто даже не подозревает, что может причинить тебе вред.
***
Боль в хвосте утихла, оставив после себя лёгкую пульсацию и твёрдое решение о мести. Хёнджин наблюдал, как Феликс, проснувшись, с привычной автоматичностью заваривает себе утренний чай в высокой термокружке. Кипяток, пакетик, немного мёда — ритуал без единого лишнего движения. Феликс поставил кружку на стол, чтобы она немного остыла, и ушёл в ванную умываться.
Идея пришла к Хёнджину мгновенно, злая и изящная в своей простоте. Он материализовал кончики пальцев — ровно настолько, чтобы можно было взять предмет, но остаться невидимым. Подобравшись к столу, он схватил термокружку и... медленно, с наслаждением, вылил половину содержимого в раковину. Ароматный чай с мёдом бесследно исчез в сливе.
Затем он вернул кружку на то же самое место, с точностью до миллиметра.
Феликс вышел из ванной, потянулся к своей кружке, сделал первый глоток и замер. Он оторвал кружку ото рта, заглянул внутрь, потом посмотрел на раковину, как будто ища следы пролитого. Ничего. Чай просто... испарился наполовину. На его лице появилось то самое выражение — смесь недоумения и начинающейся лёгкой паранойи. Он покачал головой, отнёс кружку на кухню и неохотно долил кипятка, на этот раз не отходя от чайника.
Хёнджин, невидимо витавший рядом, чувствовал жгучее удовлетворение. Маленькая, но сочная месть за прищемленный хвост.
Вечером Феликс готовился к презентации. Он расставил на столе несколько печатных листов в идеальном порядке. Хёнджин, усмехнувшись, подождал, пока тот отвернётся за ноутбуком, и ловким движением хвоста поменял два средних листа местами.
Феликс, начав репетицию, споткнулся на этом месте. Он замолчал, пробежался глазами по тексту, и снова на его лице появилась та же трещина — лёгкое, но навязчивое «что-то не так». Он поправил листы, но уверенность была подорвана. Он репетировал ещё три раза, каждый раз нервно поглядывая на стопку бумаг.
Хёнджин уже не просто мстил. Он изучал. Каждая такая микро-диверсия была экспериментом. Как далеко можно зайти, прежде чем этот идеальный механизм даст настоящий сбой? Какую форму примет этот сбой — паника, злость, или что-то ещё?
Следующей мишенью стал будильник на телефоне. Феликс засыпал, а Хёнджин, обладая тонким влиянием на электронику, сдвигал время пробуждения на десять минут позже. Утром Феликс просыпался от внутреннего чувства тревоги, хватал телефон, видел время и на мгновение впадал в тихую, паническую ярость от того, что его безупречный график дал осечку. Он носился по квартире, как ужаленный, пытаясь наверстать упущенные минуты за счёт завтрака или подбора одежды.
Хёнджин наблюдал за этой суетой с высокомерным интересом. Это было забавно — видеть, как трещит по швам не эмоциональная сфера, а сама система, железный распорядок, на котором всё держалось.
Но самой интересной реакцией стала реакция на книжную полку. Вспомнив обвал, Хёнджин решил повторить «фокус», но тоньше. Он не стал валить книги. Он просто слегка сдвинул один том — учебник по анатомии — на полсантиметра вперёд относительно других.
Феликс, проходя мимо, остановился как вкопанный. Его взгляд зацепился за этот выступающий корешок. Он подошёл, поправил книгу, выровняв её идеально. Но не ушёл. Он стоял и смотрел на полку ещё долго, словно пытаясь понять, не галлюцинирует ли он. Потом он медленно провёл пальцем по корешкам соседних книг, проверяя, не сдвинулись ли и они. В его глазах читалась не столько злость, сколько глубокая, экзистенциальная усталость. Как будто даже его собственная вселенная, его последний оплот порядка, начинала предавать его, жить своей, неподконтрольной жизнью.
И в этот момент Хёнджин почувствовал не торжество, а нечто другое. Щемящее, неприятное ощущение. Он не хотел сломать Феликса. Он хотел... выманить его. Вытащить из этой скорлупы. Но все его действия лишь заставляли парня закручивать гайки контроля ещё туже, ещё глубже уходя в себя.
Демон отступил в тень, оставив Феликса одного в его безупречной, но теперь подозрительно «подвижной» квартире. Месть внезапно потеряла вкус. На смену ей пришло осознание: чтобы добраться до сути этого человека, до той боли, что пряталась под кроватью в пыльном чехле, нужен был не саботаж, а что-то совершенно иное. Что-то, чего Хёнджин, со своим демоническим арсеналом пакостей и внушений, пока не мог понять.
Он смотрел, как Феликс, наконец оторвавшись от полки, шёл на кухню, но теперь его плечи были напряжены, а взгляд постоянно скользил по сторонам, выслеживая невидимый беспорядок.
Хёнджин вздохнул. Впервые за долгое время ему стало... немного жаль свою игрушку. Но остановиться он уже не мог. Он зашёл слишком далеко. Теперь ему нужно было увидеть, чем всё это кончится. Даже если конец будет не таким, как в его протоколе.
Идея снова пришла сама собой, на волне разочарования от бесплодных невидимых игр. Хёнджину нужно было действие. Контакт. Не как демон с жертвой, а как... что-то ещё. Он снова принял человеческий облик — тот же, что и в прошлый раз, но сегодня в чёрной водолазке и косухе, нарочито небрежных, контрастирующих с выверенной простотой стиля Феликса.
Он ждал у выхода из корпуса, где шли последние пары. Когда Феликс появился, погружённый в мысли и явно торопясь домой, Хёнджин шагнул ему навстречу с самой невинной улыбкой, какую только мог изобразить.
— Эй, привет! — он широко улыбнулся, блокируя путь.
Феликс взглянул на него, и в его янтарных глазах мелькнуло не удивление, а мгновенное, почти физическое раздражение. Он даже не остановился, лишь слегка изменил траекторию, чтобы обойти.
— Опять вы, — прозвучало плоским, усталым тоном. Не вопрос. Констатация помехи.
Хёнджин, не сдаваясь, зашагал рядом, подстраиваясь под его быстрый шаг.
— Ну вот, судьба же! Два раза подряд — это знак. Давай всё-таки номера обменяем? Кофе, прогулка, что угодно.
— Я не знакомлюсь, — повторил Феликс свою мантру, ускоряя шаг. Но в этот раз в его голосе была не просто отстранённость, а лёгкая, сдавленная паника. Как будто настойчивость незнакомца нарушала какой-то глубочайший внутренний запрет.
— Почему? — не отставал Хёнджин, играя в простодушие. — Ты такой интересный. Замкнутый. Загадочный. Мне такие нравятся.
Это было слишком. Феликс резко остановился и повернулся к нему. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты.
— Потому что у меня есть парень, — выпалил он, глядя куда-то мимо плеча Хёнджина. — Всё. Довольно? Отстаньте.
И он снова зашагал, почти побежал, оставляя демона на тротуаре.
Но Хёнджин не двинулся с места. Его демоническая сущность, заточенная на улавливание малейших фальшей в человеческих эмоциях, зафиксировала всё: микродергание века, едва заметное повышение тона в конце фразы, запах лёгкого пота страха, а не раздражения. Данные сложились в мгновенный, безошибочный вывод.
Ложь. Чистейшая, патологическая ложь.
Хёнджин догнал его в три прыжка, снова встав на пути. На этот раз его лицо потеряло налёт навязчивой дружелюбности. Взгляд стал пронзительным, анализирующим.
— Неправда, — тихо, но чётко сказал он. — У тебя никого нет.
Феликс отпрянул, будто его ударили. Глаза расширились от шока и чего-то похожего на ужас.
— С чего вы...? Что вы себе позволяете? — голос дрогнул. Это уже была не ложь, а паническая защита.
— Я позволяю себе видеть, когда мне врут в лицо, — парировал Хёнджин, и в его тоне появились стальные нотки. — Почему соврал? Чего боишься?
Феликс не ответил. Он просто резко отвернулся и почти бегом зашагал к станции метро, не оглядываясь. На этот раз Хёнджин не стал преследовать. Он стоял и смотрел ему вслед, а в голове уже зрела новая, гораздо более дерзкая идея.
---
Он вернулся в квартиру Феликса, даже не дожидаясь, пока тот сам придёт. Портал щёлкнул, впуская его обратно в стерильную тишину. На этот раз его цель была конкретна.
Он подошёл к тому самому шкафу, где лежала шкатулка. Его хвост (теперь он относился к нему с повышенной осторожностью) ловко выдвинул верхнюю полку. Шкатулка была на месте. Он открыл её. Украшения лежали так же. Ничего нового.
Но Хёнджина интересовало не это. Если Феликс солгал про парня, значит, эта сфера его жизни — отношения, близость — была болезненной, запретной зоной. Возможно, ключ лежал там же, где и скрипичный ключ из прошлого.
Он принялся за систематический, почти полицейский обыск. Аккуратно, стараясь ничего не сломать, он проверял карманы висящей одежды, заглянул под матрас, проверил ящики стола. Ни дневников (электронный был надёжно спрятан), ни любовных писем, ни даже намёка на чью-то вторую зубную щётку в ванной. Эта жизнь была начисто лишена следов другого человека. Как будто Феликс тщательно стёр всё, что могло бы на это намекнуть.
Разочарованный, Хёнджин собирался уже отступить, как его взгляд снова упал на шкатулку. А что если... Он взял в руки кожаное кольцо, которое так заинтересовало его в прошлый раз. Оно было простое, мужское, немного потёртое на внутренней стороне. Не похоже на вещь, которую купил бы себе Феликс с его текущим вкусом.
И тут его демоническое обоняние уловило то, что не уловил бы человеческий нос. Слабый, почти угасший запах. Не Феликса. Чужой. Запах кожи, другого мыла, едва уловимые ноты чего-то древесного и горького. Старый запах. Запах прошлого.
Хёнджин замер, прижимая кольцо к лицу. Это было доказательство. Не парня сейчас. Но парня тогда. Того, что был на фото. Того, с кем он смеялся. Того, кто, возможно, подарил это кольцо. Или... от кого оно осталось как нежеланное напоминание.
Мысли проносились вихрем. Изуродованные фотографии. Кровь. Надпись «Я всё помню». Кольцо с чужим запахом. Ложь о нынешних отношениях.
Пазл складывался в мрачную, не до конца ясную картину. Что-то случилось. Что-то плохое. И Феликс не просто пытался это забыть. Он выстроил вокруг этого происшествия целую крепость из одиночества, контроля и безупречности, чтобы никогда больше не подпустить к себе боль так близко.
Хёнджин аккуратно положил кольцо обратно. Он больше не чувствовал желания мстить или пакостить. Он чувствовал холодное, ясное понимание. Его миссия была обречена на провал с самого начала. Нельзя «выбить дурь» из человека, если эта «дурь» — не разврат, а единственный способ справляться с травмой. Травмой, которая, судя по всему, была куда страшнее и реальнее любого демонического внушения.
Он посмотрел на дверь, за которой скоро должен был появиться хозяин этой тихой, вылизанной тюрьмы. И впервые чётко осознал, что он делает здесь на самом деле. Не исполняет приказ. Он ведёт расследование. Расследование того, кто сломал Ли Феликса задолго до того, как демоны вообще узнали его имя.
И теперь ему нужно было решить: доложить об этом начальству (и признать полный провал миссии)... или продолжить в том же духе, рискуя уже не просто выговором, а настоящей карой, но зато получив шанс докопаться до истины. Шанс понять, что же на самом деле скрывается за словами на фото.
***
Пароль Хёнджин подсмотрел неделю назад. Феликс вводил его одним быстрым, нервным движением, когда думал, что совсем один: 27.10Vivaldi. Дата и композитор. Кричаще очевидно для того, кто заглядывал под кровать.
Теперь, когда Феликс наконец погрузился в тяжёлый, беспокойный сон, Хёнджин решился. Он материализовал руку, открыл ноутбук, ввёл пароль. Экран осветил его сосредоточенное лицо. Он начал читать.
Дневник оказался не потоком сознания, а чем-то вроде клинических отчётов. Феликс фиксировал своё состояние с пугающей точностью: «Уровень тревожности: 8/10. Причина: публичное выступление на семинаре. Физические симптомы: тремор рук, тахикардия. Купировано: 15 минут дыхательных упражнений в туалетной кабинке». Или: «Мысли интрузивные: образ испачканного мундштука. Частота: 12 раз за день. Реакция: ритуал мытья рук (3 раза, до ощущения «чистоты»). Стыд: высокий».
Были и записи о «срывах» — так он называл свои ночные сеансы. «Срыв. Стимул: неудачный ответ профессору. Длительность: 2 мин 34 сек. Последствия: кратковременное облегчение, затем усиление чувства вины. Чистота процедуры: удовлетворительная». Читать это было леденяще. Это была автопсисия живого человека.
Хёнджин углублялся, искал хоть что-то о прошлом. Упоминания о скрипке мелькали: «Сны о конкурсе. Проснулся с ощущением тошноты». И одна, старая запись: «Снова видел его лицо. Не могу дышать. Почему я не выбросил эти фотографии? Я должен помнить. Наказание должно быть постоянным».
В этот момент с кровати послышался шорох. Феликс, мучимый жаждой или кошмаром, повернулся и сел. Его затуманенный взгляд упал на стол.
Ноутбук был открыт. Экран светился в темноте, освещая страницу дневника.
Феликс замер. Сон мгновенно испарился, сменившись ледяным ужасом. Он помнил. Он закрыл ноутбук. Он всегда закрывает ноутбук.
Паника, чистая и животная, накрыла его с головой. Он не дышал.
Хёнджин, увидев его проснувшимся, среагировал на инстинкте — резко щёлкнул, закрыв крышку ноута. Глухой звук прозвучал в тишине как выстрел.
Это была ошибка.
Феликс вздрогнул всем телом и отпрянул к стене, вжавшись в шкаф. Его глаза, огромные от страха, метались по комнате. Он потянулся к тумбочке, нащупал выключатель ночника. Мягкий свет озарил часть комнаты, отбрасывая длинные, пляшущие тени.
И тогда он увидел это. Существо. Стоящее у его стола. Высокое, с неестественно идеальными чертами и парой тёмных, изогнутых рожек в волосах. И хвост. Длинный, живой хвост, который сейчас нервно подрагивал.
Феликс вскрикнул — коротко, задыхаясь — и закрыл лицо руками, как ребёнок, пытаясь стереть кошмар. Потом его рука снова метнулась к тумбочке, нащупала и выдернула оттуда длинный канцелярский нож, который он использовал для чертежей.
— Уходи, — его голос был хриплым, прерывающимся. — Уходи, уходи, уходи!
Он размахивал ножом перед собой, не целясь, отчаянно, отгораживаясь от видения.
Хёнджин отпрыгнул назад, его хвост взметнулся в воздух.
— Воу! Эй, полегче! Успокойся! — он говорил, но его голос, обычно такой уверенный, звучал странно — не демоническим эхом, а почти человечески, с нотками досады и беспокойства.
— Я сказал, уходи! — Феликс сделал неосторожный выпад. Хёнджин, движимый инстинктом самосохранения и раздражением, действовал молниеносно. Его хвост, как чёрная молния, метнулся вперёд, обвил запястье Феликса и с силой сжал. Пальцы разжались, нож с лёгким звоном упал на пол.
Хёнджин отшвырнул его хвостом под кровать.
— Успокойся. Я не сделаю тебе больно, — произнёс он уже более твёрдо, отступая на шаг, чтобы дать тому пространство.
Феликс стоял, обхватив своё запястье, на котором алел красный след. Он тяжело дышал, его взгляд, полный ужаса, скользил по Хёнджину — по рогам, по хвосту, по слишком ярким в ночнике глазах.
— Ты... ты не настоящий, — прошептал он, и в его голосе была уже не паника, а надломленная, страшная надежда. — Это... я схожу с ума. Паранойя. Галлюцинации. Я всё время чувствую, что за мной следят... что вещи двигаются... а теперь... теперь я вижу... такую херню.
Он говорил это словно пытаясь убедить себя. Как будто признать существование демона было менее страшно, чем признать, что его собственный разум окончательно рухнул.
Хёнджин остолбенел. Его, Хван Хёнджина, демона-исправителя (пусть и нерадивого), только что назвали... хернёй? Галлюцинацией? Побочным эффектом стресса?
— Я не «херня», — прорычал он, и в его голосе прозвучала неподдельная обида. Его хвост дернулся в раздражении. — Я вполне реальный! Смотри!
Он для убедительности шлёпнул хвостом по стулу, с грохотом опрокидывая его на пол.
Феликс вздрогнул от звука, но его взгляд стал только более потерянным. Сломанным. Он медленно сполз по стене шкафа на пол, поджав ноги, и уставился в пространство перед собой.
— Конечно, реальный, — бормотал он себе под нос, почти истерически. — Прямо как в детских страшилках. Демон в спальне. Конечно. Логичное продолжение. Сначала полтергейст с книгами и чаем, теперь персональный кошмар с рогами.
Хёнджин смотрел на него, и впервые за всю свою долгую демоническую карьеру он почувствовал себя полным идиотом. Он хотел раскрыть правду, вломиться в его защиту, а вместо этого добился только того, что Феликс решил, что сошёл с ума. И самым ужасным было то, что в его панике, в его отчаянных попытках рационализировать происходящее, было больше истинной боли, чем во всём его дневнике.
— Ладно, — сдался Хёнджин, его голос потерял всю угрозу. — Ладно, солнышко. Я херня. Галлюцинация. Плод твоего переутомления. Что угодно.
Он сделал шаг назад, к тени.
— Но галлюцинации, обычно, не оставляют синяков, — тихо добавил он, кивнув на запястье Феликса. — И не читают дневники. Спокойной ночи. Попей воды.
И он растворился в воздухе, оставив Феликса сидеть на полу в луже света от ночника, с трясущимися руками и взглядом, в котором рушилась последняя опора — вера в собственную адекватность.