Ты победил
Перемирие оказалось хрупким. Хвост, скованный узлом, продержался недолго. Уже на следующий вечер он снова был на свободе, но вёл себя подчёркнуто смирно — лежал, свернувшись калачиком на полу, и лишь изредка вздрагивал во сне. Феликс, уставший после напряжённого дня, присел на диван рядом с Хёнджином, который дремал, раскинувшись на другом конце. Почти машинально, не думая, Феликс протянул руку и начал гладить хвост, как домашнее животное. Чешуя под пальцами была гладкой и прохладной.
Хвост заурчал — низкая, довольная вибрация — и медленно, как бы нехотя, пополз ему на колени. Феликс не стал возражать. Потом хвост, будто проверяя границы, обвил его талию под футболкой. Прохладное кольцо на тёплой коже заставило Феликса вздрогнуть, но он лишь вздохнул. Бороться казалось бесполезным.
Это была его ошибка.
Почувствовав отсутствие сопротивления, хвост ожил. Он резко рванул вниз, к поясу шорт Феликса. Движение было таким стремительным, что Феликс не успел среагировать. Хвост ловко проскользнул сквозь резинку и мгновенно оказался внутри, его прохладный, цепкий кончик начал бесцеремонно и настойчиво щупать, исследовать, лазить туда, куда доступ был категорически запрещён.
Шок был таким всепоглощающим, что на секунду Феликс онемел. Потом в его голове что-то щёлкнуло. С криком, в котором смешались ярость, паника и невероятный стыд, он впился руками под резинку шорт, схватил там скользкую, извивающуюся тварь и изо всех сил дёрнул.
— ХЁНДЖИН! ПРОСЫПАЙСЯ!
Демон проснулся от крика и увидел сюрреалистическую картину: Феликс, багровый от ярости и смущения, сидя на диване, обеими руками яростно дерётся с его собственным хвостом, который наполовину торчит из его штанов, а наполовину бьётся в его хватке.
— ОТПУСТИ! — заорал Хёнджин, вскакивая, но было уже поздно.
— ОН МЕНЯ, БЛЯТЬ, ИЗНАСИЛОВАТЬ СОБИРАЕТСЯ! — выкрикнул Феликс, и в его голосе стояла настоящая, животная истерика. Он из последних сил удерживал хвост, который яростно извивался, пытаясь вырваться и, кажется, продолжить свои исследования.
Хёнджин, с лицом, искажённым ужасом и бешенством, набросился. Он не стал оттаскивать Феликса. Он навалился на него, пытаясь добраться до собственного хвоста. Они свалились на диван в клубке конечностей и ярости. Хёнджин, рыча сквозь зубы, запустил руки Феликсу под задраную в борьбе футболку, пытаясь нащупать основание хвоста, чтобы отцепить его силой.
Феликс замер. Ощущение было невыносимым. Чужие, большие, горячие руки с короткими когтями на твоей оголённой спине и животе, когда ты борешься с их же похотливой частью тела... Это было за гранью любого кошмара. Он был краснее помидора, его дыхание перехватило.
И тут хвост, словно поняв, что его сейчас буквально оторвут, совершил манёвр. Он резко выскользнул из хватки Феликса и из его штанов, и, свернувшись в воздухе, шлёпнул Хёнджина по макушке с таким звуком, будто ударили мокрым полотенцем.
Хёнджин застыл. Его руки всё ещё были под футболкой Феликса, а сам он, придавливая его к дивану своим весом, смотрел вниз. В растерянные, полные ярости и шока глаза Феликса. Он увидел их позу. Увидел взъерошенные светлые волосы Феликса, его раскрасневшееся лицо, свою собственную ладонь, лежащую на его обнажённом боку... И свой хвост, который мирно свернулся в кольцо рядом на подушке, как ни в чём не бывало.
Осознание ударило с силой кувалды.
Хёнджин отпрянул, как от огня, выдернув руки. Он скатился с дивана на пол и, не вставая, набросился на свой хвост. Он схватил его обеими руками и начал... душить. По-настоящему. Сжимая изо всех сил, обвивая вокруг своих же рук, пытаясь перекрыть доступ энергии.
— Я... тебя... разорву... на... атомы! — он выдыхал слова между рывками, его лицо было искажено первобытной яростью. — Я... вырву... тебя... с... корнем!
Хвост бился в его руках, но уже без прежней силы, казалось, поняв, что перешёл все мыслимые и немыслимые границы.
Феликс лежал на диване, тяжело дыша, глядя в потолок. Он чувствовал, как горит его кожа там, где были руки Хёнджина. Как горит от стыда всё остальное. Он слышал хрипы и шипение демона, задушающего самого себя. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что смеяться не хотелось. Хотелось плакать. Или кричать.
Когда шум борьбы стих, Феликс сел. Хёнджин сидел на полу, спиной к нему. Его плечи тяжело вздымались. Хвост лежал рядом, безжизненно, как перерубленный канат.
— Я ухожу, — хрипло проговорил Хёнджин, не оборачиваясь. — Сегодня же. Я не могу... это не... — он не закончил.
— Куда? — тихо спросил Феликс. Голос его был чужим.
— Назад. Приму любое наказание. Промывку, распыление, что угодно. Это... это уже не исправление. Это пытка. Для нас обоих.
Феликс посмотрел на его спину. На сломанный рог. На дрожащие руки. Он видел не демона. Он видел существо, сломленное собственной природой и той невыносимой связью, что возникла между ними. И в этот момент он понял, что не хочет, чтобы он уходил. Даже после всего этого. Особенно после всего этого.
— Нет, — сказал он.
Хёнджин обернулся. Его глаза были пустыми.
— Что?
— Не уходи, — повторил Феликс. Он поднялся, поправил футболку, чувствуя себя невероятно уязвимым, но голос его окреп. — Ты сломал тут всё, включая моё чувство стыда. А теперь собрался просто смыться? Нет уж. Раз уж вляпались, будем разбираться. Вместе.
Он посмотрел на безжизненный хвост.
— И первым делом... научишься им управлять. Или я помогу тебе его отрезать. Серьёзно.
Хёнджин смотрел на него, и в его пустых глазах медленно, с трудом, стал возвращаться огонь. Не ярости. Не похоти. Что-то другое. Что-то похожее на... шанс. На искупление.
Он медленно кивнул.
— Хорошо. — Он потянулся к своему хвосту и осторожно, почти с нежностью, положил его к себе на колени. — Но... с условием. Больше никаких шорт. И... дистанция. Пока я не научусь.
— Согласен, — Феликс выдохнул. Он чувствовал, что только что прошли через какую-то адскую точку кипения. И выжили. Пусть обожжённые, пусть изувеченные стыдом, но выжили. И теперь им предстояло научиться жить с последствиями. С этой невероятной, уродливой, опасной и единственной в своём роде связью.
Но вы правда верите, что Хёнджин будет соблюдать правила которые сам же и поставил? Ответ думаю очевиден.
***
Что-то изменилось в Хёнджине. Это было не похоже на простую похоть или бунт хвоста. Это было глубже, инстинктивнее, словно внутри него включился какой-то древний, архаичный механизм. Демоны, как выяснилось, тоже имели свои циклы — не течка и не гон в человеческом понимании, а что-то вроде Фазиса Тени — период, когда их сущность требовала близости, слияния, подтверждения своего присутствия в мире через другой, предпочтительно избранный, источник внимания. И Феликс, похоже, стал таким источником.
Хёнджин перестал просто провоцировать. Он начал ластиться. Бесцеремонно, навязчиво, с упорством голодного зверя. Если раньше он мог висеть на своём турнике, то теперь он постоянно находился в радиусе вытянутой руки от Феликса. Он подходил сзади, когда тот мыл посуду, и прижимался лбом к его лопатке, тихо урча. Его хвост, теперь действуя в полном согласии с хозяином, не отставал — он обвивал ноги Феликса, пока тот ходил по квартире, заставляя спотыкаться, или заползал под одеяло, когда тот ложился спать, устраиваясь вдоль тела, как живая, прохладная грелка.
— Хёнджин, отстань, — пытался ворчать Феликс, когда демон, проснувшись, навалился на него всем весом, зарывшись носом в его шею и что-то невнятно бормоча на своём шипящем языке.
— Не-а, — был единственный внятный ответ, и хвост туже обвивался вокруг его бедра.
Он пытался утащить Феликса с собой на турник — не в агрессивном порыве, а как будто хотел поделиться своим любимым местом, подвесить его рядом, чтобы созерцать. Феликс отбивался, смеясь нервно и отчаянно.
Но самое странное были следы. Иногда, когда Хёнджин слишком долго лежал рядом, прижавшись, или в порыве какого-то страстного, но не сексуального импульса обнимал его, на коже Феликса оставались... тени. Сначала Феликс думал, что это синяки, но нет. Это были лёгкие, дымчатые отпечатки — от ладоней на спине, от щеки на его собственном плече. Они не болели, но их невозможно было стереть несколько часов. Самый яркий след — отпечаток всей щеки Хёнджина — остался на бедре Феликса после того, как демон уснул, прижавшись к нему. Это выглядело сюрреалистично и на удивление интимно.
Именно этот след, увиденный в зеркале, натолкнул Феликса на мысль. «Рога самые чувствительные места», — вспомнил он слова Хёнджина. Возможно, дело было не только в рогах. Возможно, вся его демоническая физиология в этот «Фазис» была гиперчувствительной.
Однажды вечером Хёнджин был особенно невыносим. Он ходил по комнате, его хвост дёргался, задевая всё подряд, а сам он то подходил к Феликсу, то отходил, словно боясь собственных желаний. Наконец он просто упал на диван рядом, уткнувшись лицом в подушку, его тело было напряжено, как струна. Сломанный рог торчал из-под пряди волос.
Феликс, пересилив смущение, осторожно протянул руку. Он не стал гладить его по голове или спине. Он кончиками пальцев коснулся основания целого рога, там, где твёрдое вещество встречалось с кожей головы.
Хёнджин вздрогнул всем телом, издав звук, средний между стоном и рычанием. Но он не отстранился. Наоборот, он замер, и его дыхание на секунду остановилось.
Феликс, ободрённый, начал медленно, круговыми движениями массировать это место. Кожа там была невероятно горячей и тонкой, пульсирующей. Потом он перешёл на сам рог, проводя пальцами вдоль изгиба, ощущая подушечками шероховатую текстуру.
Эффект был ошеломляющим. Хёнджин буквально растаял. Вся его напряжённость ушла, сменившись глубокой, почти болезненной расслабленностью. Из его горла вырвалось долгое, низкое урчание абсолютного блаженства. Его глаза закатились под веки.
— Чёрт возьми... — прошептал он, голос был густым, пропитанным кайфом.
А его хвост, словно получив сигнал полного одобрения, ожил. Он перестал дёргаться и начал плавно, ласкающе ползать по Феликсу — обвил его талию, потянулся к шее, потерся кончиком о его щеку, всё это в состоянии какого-то спокойного, сосредоточенного экстаза. Сам Хёнджин, не открывая глаза, начал обнимать Феликса. Не хватать, не удерживать силой, а именно обнимать — его руки обвились вокруг его торса, он притянул его ближе, прижался всем телом, продолжая тихо урчать от каждого прикосновения Феликса к его рогам.
Это было не похоже ни на что прежде. Ни на агрессию, ни на похоть. Это была чистая, беззастенчивая потребность в близости, в сенсорном подтверждении, и Феликс, к своему удивлению, обнаружил, что не хочет этого прекращать. Было страшно? Да. Странно? Невероятно. Но в этой странности была какая-то ужасающая правота. Он успокаивал демона. Демон, в свою очередь, окружал его таким плотным, тотальным вниманием и физическим присутствием, что казалось, мир за стенами квартиры перестал существовать.
Феликс продолжил гладить рог, а другой рукой, осторожно, начал водить по спине Хёнджина, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, которые постепенно расслаблялись. Хвост в ответ обвил его запястье и прижал его ладонь плотнее к спине демона.
Так они и просидели, может, час, может, больше. В тишине, нарушаемой только урчанием Хёнджина и их общим дыханием. Феликс чувствовал, как его собственная тревога, его вечное напряжение, куда-то утекают, поглощаемые этой тихой демонической бурей, которая требовала не разрушения, а... контакта. Принятия.
Когда Феликс наконец убрал руку, Хёнджин тихо застонал, но не стал удерживать. Он просто открыл глаза. Они были ясными, тёплыми, без следа прежней ярости или смущения.
— Спасибо, — прошептал он, и это было настолько искренне, что у Феликса ёкнуло внутри.
— Не за что, — ответил он, и это была правда.
***
Напряжение достигло пика. Хёнджин метался по квартире, оставляя на всём дымчатые следы нервного возбуждения, а его хвост, словно издеваясь, то и дело норовил прикоснуться к Феликсу в самых неуместных местах. Наконец Феликс не выдержал.
— Ладно! — резко сказал он, откладывая книгу. — Хватит этого цирка. Делай что хочешь. Но в рамках приличия. И без... без проникновений туда, куда не следует. Договорились?
Хёнджин остановился посреди комнаты. Его жёлтые глаза сузились, изучая Феликса с недоверием.
— «Что хочу»? От человечка мне ничего не надо, — буркнул он, но голос звучал неуверенно. Он отвернулся и плюхнулся на пол в углу, поджав под себя хвост, будто пытаясь скрыть его. — Иди спать.
Но ночью, когда в квартире царила тишина, а Феликс, вопреки приказу, всё ещё читал при свете настольной лампы, равновесие нарушилось. Хёнджин заметил движение. Увидел, что его хвост наконец спит, безвольно раскинувшись на полу. И словно это было сигналом, какой-то внутренний замок щёлкнул.
Он бесшумно поднялся и подошёл к стулу. Не говоря ни слова, он приник лбом к колену Феликса, издавая тихое, назойливое урчание. Феликс вздрогнул, но не оттолкнул его. Вместо этого он развернул стул, чтобы сидеть лицом к демону.
Хёнджин, потеряв опору, мягко грузнул головой и грудью ему на колени. Он замер на секунду, будто проверяя разрешение, а потом начал двигаться. Не грубо, а с какой-то жадной, кошачьей нежностью. Он терся щекой о его бёдра, его руки обхватили ноги Феликса, и он начал гладить их ладонями, пальцы впивались в мышцы икры через ткань пижамы, не причиняя боли, но с ощутимой, почти болезненной интенсивностью. Казалось, он впитывал через прикосновения саму суть тепла, жизни, твердости.
Феликс, видя эту немую потребность, осторожно протянул руку. Он коснулся основания целого рога, начав медленно массировать круговыми движениями. Это был ключ. Опять.
Хёнджин вздрогнул, и из его горла вырвался сдавленный, хриплый стон облегчения. Но он не остался лежать. Он резко поднялся, встал на колени между расставленных ног Феликса, оказавшись чуть ниже уровня его груди. И тут началось самое странное.
Он не пытался целовать или раздевать. Он прижимался. Всеми возможными частями тела. Лбом к его животу, щекой к груди, обхватывал его торс руками, пряча лицо в складках футболки, словно пытаясь втереться в него, слиться, залезть под кожу. Его плечи напрягались, и в тишине комнаты послышалось сдавленное, нецензурное бормотание:
— Чёрт... чёрт возьми... такой сильный, как будто я впервые... а начинается именно на этой дурацкой миссии, посреди этой... этой квартиры... с этим...
Он не договорил, но смысл был ясен. Его демоническая природа бушевала, цикл требовал близости, а единственным доступным объектом был Феликс. И это сводило его с ума.
Его движения стали резче, почти отчаянными. Он начал тереться о Феликса не просто лбом, а всем телом, совершая медленные, волнообразные движения бёдрами, хотя между ними была и одежда, и дистанция. Его дыхание стало громким и прерывистым.
— Хёнджин, — твёрдо сказал Феликс, кладя руку ему на затылок, не отстраняя, а фиксируя. — Не теряй голову. Я же сказал — «в рамках». Ты переходишь.
Демон замер, дрожа всем телом. Он откинул голову назад, и в свете лампы Феликс увидел его лицо — искажённое внутренней борьбой, с затемнёнными, почти чёрными глазами, в которых плясали отблески нечеловеческой тоски и дикого желания.
— Слишком... много, — прошипел он, и его голос сорвался. — Не могу... остановить. Не здесь, не сейчас, не с тобой...
Он сделал что-то неожиданное. Вместо того чтобы отступить, он резко наклонился вперёд и вонзил зубы в толстую ткань футболки Феликса на плече. Не кусая кожу, но сжимая ткань и мышцу под ней с такой силой, что Феликс ахнул. Это не было агрессией. Это был акт бессильной ярости и невозможного влечения, попытка пометить, удержать, присвоить хотя бы таким уродливым способом.
Потом он отпустил, отпрянув, на его губах блестела слюна. Он тяжело дышал, смотря на Феликса, будто ожидая удара, отвращения, крика.
Но Феликс лишь выдохнул. Он не испугался. Он видел в этом агонию, а не нападение.
— Ну вот, — тихо сказал он. — Выпустил пар. Теперь успокоился?
Хёнджин, казалось, не слышал. Его взгляд упал на свои руки, которые всё ещё сжимали бока Феликса. Он медленно разжал пальцы, и на ткани остались тёмные, дымчатые отпечатки. Он посмотрел на них, потом на Феликсa, и в его глазах появилось что-то вроде стыда. Но не за желание. За свою слабость.
— Я пойду... на турник, — пробормотал он, отползая назад, движения его были скованными, неестественными. — Просто... повишу. Пока не пройдёт.
— Ладно, — кивнул Феликс. Он чувствовал странную пустоту там, где только что было это бурное, неудобное тепло. И понимал, что разрешил войти в свою жизнь не просто демона, а целую бурю инстинктов, потребностей и боли, с которыми не знал, что делать. Но и выгнать её теперь уже не мог. Потому что в этой буре был и Хёнджин — сломанный, настырный, невыносимый и... бесконечно одинокий. Как и он сам.
Феликс видел страх. Не свой — страх Хёнджина. Тот страх, что прятался за вспышками ярости и навязчивыми прикосновениями. Страх перед собственной природой, перед этим неуправляемым циклом, который застал его врасплох именно здесь, на этой «миссии», которую он давно уже не то чтобы провалил, а похоронил под слоями странной привязанности. Феликсу стало... не то чтобы жаль. Скорее, появилось понимание. Они оба были в ловушке.
Как-то вечером, когда Хёнджин снова забился в угол, пытаясь сдержать дрожь и скрыть дымчатые следы на собственных руках, Феликс позвал его. Негромко, но чётко.
— Хёнджин. Иди сюда.
Демон поднял на него взгляд, полный подозрения и усталости.
— Зачем?
— Просто иди.
Хёнджин медленно подобрался, как дикое животное к источнику тепла, но готовое в любой момент сорваться. Феликс сидел на диване. Когда Хёнджин оказался рядом, всё повторилось, но с новой силой. Он приник к нему, и на этот раз его «тенистые сопли» были не просто дымкой. Они были густыми, почти чёрными. Каждое место, где он прикасался к Феликсу — лоб к его бедру, ладони на его ногах, — оставалось отмеченным чёткими, тёмными пятнами на ткани, будто его окунали в жидкую тень.
А когда Феликс начал гладить его рога, это стало и вовсе драматичным. Хёнджин застонал, низко и глубоко, и из его кожи, казалось, пошёл чёрный пар. Пятна расползались по его собственной одежде, по коже рук, по дивану вокруг них. Вскоре вся область, где он лежал, полуприжавшись к Феликсу, была покрыта пугающим, бархатисто-чёрным узором.
— Ну и ну, — произнёс Феликс, разглядывая этот хаос. Он провёл пальцем по одному из пятен на своей пижаме — оно не пачкало, было просто... тёмным. — Настоящий демон-грязнуля. Сладкий мой грязнуля.
— Только я могу называть тебя «солнышком», — мгновенно отозвался Хёнджин, голос его был приглушённым, но в нём зазвучала знакомая едва уловимая ирония. — А эти... слюнявые прозвища оставь себе. Я демон, как никак. Просто... в уязвимой фазе.
Он сказал это с таким надменным видом, лёжа при этом в луже собственной тенистой сущности и мурлыкая от поглаживаний рогов, что Феликс фыркнул.
— Конечно, конечно, великий и ужасный.
В ответ Хёнджин, не открывая глаз, запустил руку под его футболку. Его ладонь, горячая и чуть шершавая, легла на живот Феликса. Пальцы с короткими, тупыми когтями слегка царапнули кожу — не больно, но достаточно, чтобы по коже побежали мурашки.
— А это за «грязнулю», — пробурчал демон, но его движение было не наказанием.
Но если сам Хёнджин в своём «уязвимом» состоянии был скорее навязчиво-нежным, то его хвост, похоже, воспринял снятие всех барьеров как карт-бланшПолная свобода Его поведение стало откровенно, вызывающе некрасивым.
Он теперь не просто ластился. Он встречал Феликса у двери. Не просто виляя, а обвиваясь вокруг его ног так плотно, что тот едва мог сделать шаг, и при этом кончик хвоста нагло тыкался в промежность. Феликс отбивался, отпихивая его ногой, но хвост был настойчив.
Когда Феликс наклонялся, чтобы завязать шнурки или поднять что-то с пола, позади него раздавался лёгкий, но отчётливый шлепок. Хвост пользовался моментом, чтобы ударить его по ягодицам. Не больно, но унизительно-интимно.
В первый раз Феликс выпрямился так резко, что хрустнула спина. Он обернулся, пылая от возмущения и смущения, и увидел Хёнджина. Тот стоял на другом конце комнаты, лицо его было красно не от злости, а от бессильного стыда. Он молча, с выражением смертельной усталости, протянул руку, его хвост дёрнулся и пополз к нему, будто по команде. Хёнджин схватил его и, повернувшись к стене, начал методично, беззвучно душить, упираясь в неё лбом.
Картина была одновременно душераздирающей и истерично смешной. Феликс стоял, всё ещё чувствуя жгучее пятно на заднице, и смотрел, как демон пытается задушить часть себя за непристойное поведение.
— Может, просто привяжешь его к батарее? — предложил он наконец, когда тишину нарушил только хриплый звук борющейся за жизнь плоти.
— Он... отгрызёт... трубы... — сквозь зубы выдавил Хёнджин, не прекращая удушающих движений.
Так и жили. Хёнджин в периоды относительного спокойствия мог быть почти милым в своей навязчивости, оставляя повсюду тёмные следы своего присутствия. А его хвост вёл себя как похотливый, невоспитанный придаток, постоянно испытывающий терпение и границы Феликса, за что немедленно подвергался жестоким, но бесполезным карам со стороны собственного хозяина.
Это был абсурдный, изматывающий и по-своему ужасно интимный танец. Танец, в котором демон боялся собственной сути, а человек научился читать в его тенистых пятнах и немых муках целую историю одиночества и потребности, которую он, сам того не желая, стал удовлетворять. И оба уже не представляли, как остановить эту машину, не раздавив друг друга в процессе.
***
— Хёнджин, я серьёзно, усмири уже свою тварь! — Феликс в очередной раз отбивался от хвоста, который с настойчивостью пьяного назойливо тыкался ему в пах через тонкую ткань спортивных штанов. — Ему явно нужен кто то, а не я! Это какое-то извращение!
— ОН ЧАСТЬ МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — орал Хёнджин с другого конца комнаты, лицо его пылало от ярости и унижения. Он рванулся вперёд, схватил извивающуюся конечность и, с силой стянув с Феликса, начал грубо заматывать её в тугой, сложный узел вокруг своего предплечья. Хвост хрипел и бился, но Хёнджин, стиснув зубы и щурясь от явной боли (ведь это была его плоть), довёл дело до конца и отшвырнул связанный комок от себя. Узел был таким, что распутать его самостоятельно было практически невозможно.
— Вот, — прошипел он, тяжело дыша. — Доволен?
Феликс, поправляя одежду, только кивнул, стараясь не смотреть на то, как Хёнджин непроизвольно потирает место на руке, где был затянут узел. Это было жутко — видеть, как он сам себе причиняет боль, пытаясь контролировать неконтролируемое.
Инцидент, переполнивший чашу терпения, случился на следующий день. Феликс вышел из душа и понял, что забыл на сушилке в ванной сухое полотенце. Сам он был мокрый и голый, если не считать насквозь промокших боксеров.
— Хёнджин, — крикнул он, приоткрыв дверь и высунув голову. — Принеси, пожалуйста, полотенце с сушилки. Я забыл.
Хёнджин, мирно (насколько это было возможно) сидевший на диване, кивнул и направился в ванную. И в этот момент его связанный хвост, словно учуяв возможность, вздрогнул. Узел, казалось, был крепок, но демоническая плоть обладала своей волей. Раздался сухой, звук — хвост каким то блять образом развязался. Он метнулся к двери ванной быстрее, чем Хёнджин успел среагировать.
— НЕТ! — заревел демон и, по инерции, бросился в погоню.
Феликс, услышав шум и крик, инстинктивно захлопнул дверь, но было поздно. Хвост просочился в щель, а следом ворвался и Хёнджин, с диким взглядом и полотенцем, случайно схваченным по пути. Картина была сюрреалистичной.
В тесной, влажной от пара ванной Феликс, мокрый и почти голый, отчаянно пытался натянуть на себя хоть что-то — он схватил висевшую на крючке длинную футболку и натянул её на голову, но она прилипла к мокрому телу, обрисовывая всё и ничего не скрывая. Хвост, будто обезумев от вида и запаха, носился по маленькому пространству, отскакивая от стен и пытаясь дотянуться до Феликса.
Хёнджин, ворвавшись, встал между ними. Он размахивал полотенцем, как дубиной, отбивая атаки своего же хвоста.
— Назад! Уйди, тварь! Я тебя в адское пламя сдам! — он кричал, но в его голосе была паника.
Хвост, ловкий и гибкий, ускользнул от полотенца и метнулся к ногам Феликса. Он обвил его лодыжку и пополз вверх по голой мокрой коже, под подол футболки, с явным и похабным намерением.
— ОН ЛЕЗЕТ! — завопил Феликс, пытаясь прикрыться руками и полотенцем, которое выхватил у ошалевшего Хёнджина, но хвост был уже на середине бедра.
Хёнджин, увидев это, не стал больше размахивать. Он, с лицом, искажённым отчаянием и яростью, упал на колени перед Феликсом. Он обхватил его за ноги и начал буквально разматывать хвост, сдирая его с кожи Феликса своими руками. Это было грубо, неловко и больно — и для Феликса от трения, и для Хёнджина от насилия над собственной плотью.
— Держись, — сквозь зубы цедил Хёнджин, его пальцы впивались в скользкую чешую, пытаясь отцепить цепкие кольца. — Просто... блять... держись.
Феликс стоял, прислонившись к раковине, одной рукой прижимая к груди бесполезное полотенце, другой пытаясь удержать подол футболки хоть в какой-то степени приличия. Он смотрел вниз, на взъерошенную макушку Хёнджина, на его напряжённую спину, на эту нелепую, унизительную и в то же время невероятно жалкую сцену. Его охватила истерика — не смех, а что-то острое и нервное, смесь ужаса, стыда и абсурда.
Наконец, с тихим, отчаянным звуком, Хёнджин оторвал хвост. Он схватил его обеими руками, прижал к своему животу и, не вставая с колен, просто сидел, тяжело дыша, уставившись в кафель. Хвост безвольно обвис в его хватке, будто обессилев.
В ванной воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и каплями воды с душа. Феликс медленно сполз по стене на пол, оказавшись рядом с Хёнджином. Его футболка была мятой, тело в царапинах от когтей и чешуи, но главное — на лице не было страха. Была пустота. И понимание.
— Я... я не знаю, что делать, — прошептал Хёнджин, не глядя на него. Его голос звучал сломанно. — Он меня не слушается. Он сука хочет тебя. А я... я не могу ему это позволить. И не могу его остановить, черт его побери.
Феликс молча смотрел на демона, который сидел на коленях в луже воды, прижимая к себе свою же мятежную, похотливую часть, как раненое животное. И в этот момент он понял, что их война — не друг с другом. Их война — с этой ситуацией, с природой Хёнджина, с последствиями их сближения. И проигрывают они оба.
Он протянул руку и, осторожно, положил её на голову Хёнджина, чуть выше сломанного рога. Не гладил. Просто положил.
— Ничего, — тихо сказал Феликс. Хотя это была ложь. Всё было не «ничего». Всё было хуже некуда. Но сказать это вслух сейчас значило добить того, кто и так уже был раздавлен. — Просто... подержи его пока так.
Хёнджин не ответил. Он лишь закрыл глаза и прижался щекой к его колену, оставляя на мокрой коже новое, чёрное, отчаянное пятно. А хвост в его руках дёрнулся один раз, будто в последнем протесте, и затих.
***
— Это последний день, — утром объявил Хёнджин, его голос был хриплым, но уже более собранным. Тени под его глазами были гуще обычного, но метание прекратилось. — Через несколько часов пройдёт. Я... я в человеческом облике схожу в магазин. Куплю крепкую верёвку. И поводок. Для него.
Он кивнул на свой хвост, который сегодня вёл себя прилично, но в его неподвижности чувствовалась пружинистая готовность к действию.
Феликс только кивнул, собираясь в универ. У него был долгий день, и когда он вернулся, в квартире царила тишина. Он позвал Хёнджина. Ни ответа, ни приветствия. «Наверное, ещё не вернулся», — подумал Феликс.
Уставший, пропахший городом, он на ходу скинул футболку, бросил её в корзину и направился в душ. Сегодня он помылся основательно, смывая с себя не только пот, но и остатки дневного напряжения. Он даже не спешил, позволив горячей воде растопить скованность в плечах.
А в это время Хёнджин вернулся. Он вошёл бесшумно, с пакетом из хозяйственного магазина, и сбросил человеческий облик с облегчением. Его демоническая форма казалась более... настоящей, особенно сейчас, на излёте цикла. Он прислушался к звуку воды, усмехнулся про себя и занялся делом. Достав из пакета прочную нейлоновую верёвку и карабин, он подозвал к себе хвост. Тот настороженно подполз. Хёнджин ловко обвязал его у основания и пристегнул карабин к толстой трубе батареи. Хвост дёрнулся, пробуя на прочность, но крепление было надёжным.
— Сиди, — коротко бросил Хёнджин. — И подумай о своём поведении.
И тут из ванной вышел Феликс. Он шёл, вытирая волосы одним полотенцем, в наушниках, из которых лилась тихая музыка. На нём был только короткий, тёплый халат, накинутый на плечи, но не завязанный. Из-под полы виднелись мокрые от душа боксеры, обтягивающие бёдра.
Хёнджин замер. Его дыхание перехватило.
Феликс, не замечая его, снял наушники, повесил полотенце на спинку стула, а затем стянул халат. Он стоял спиной к Хёнджину, и в свете вечерней лампы каждая капля воды на его коже, каждый изгиб позвоночника, каждая тень между лопатками казались высеченными из мрамора. Он наклонился, чтобы подобрать с пола чистые шорты и футболку, и эта простая, бытовая поза — изгиб спины, напряжение мышц бедра, открытая линия от шеи до копчика — стала для Хёнджина чем-то невыразимо прекрасным. Не просто привлекательным. Идеальным. В своём хрупком, временном, человеческом совершенстве.
Хёнджин не выдержал. Он бесшумно подошёл, его шаги не издали ни звука. Он наклонился и губами коснулся края наушника, лежавшего на шее Феликса, чтобы его было слышно, и прошептал прямо в ухо, голосом, густым от подавленного восхищения и чего-то ещё, более тёмного:
— Ты прекрасен. Как зарницаОтдаленная мгновенная вспышка на небосклоне в кромешной тьме. Яркий, ослепляющий и... обречённый погаснуть.
Феликс вздрогнул всем телом, резко выпрямился и обернулся. Его глаза были широко раскрыты, в них отразились и испуг, и что-то ещё — острое, живое любопытство.
— Цикл прошёл?
— Через несколько часов, — ответил Хёнджин, не отводя от него взгляда. Его жёлтые глаза пылали в полумраке, но в них не было прежней неконтролируемой ярости или похоти. Было осознанное, выстраданное желание. — Но последние часы... обычно самые сложные. И самые ясные.
Феликс не отступил. Он выдержал этот взгляд. Потом его губы тронула лёгкая, почти невидимая улымка.
— Это хорошо, — тихо сказал он. — Значит, у нас ещё есть время.
И он сделал шаг вперёд. Сам. Нарушив последний, негласный барьер. Он поднял руку, положил её на щеку Хёнджина, почувствовав под пальцами непривычную, чуть шершавую, горячую кожу. А потом потянул его к себе и поцеловал.
Это был не нежный, робкий поцелуй. Это было столкновение. Губы Феликса были мягкими и влажными после душа, губы Хёнджина — сухими, горячими, с лёгким привкусом чего-то горького, как полынь. Феликс чувствовал остриё клыков, осторожно прикрытых, и холодок демонического дыхания. Это было страшно. Это было невыносимо волнующе. Это было границей, за которой не было пути назад.
Хёнджин застонал прямо в его губы — звук глубокий, животный, полный облегчения и новой, более страшной жажды. Его руки поднялись, но не схватили, а обняли Феликса, прижав его к себе. Он был горячим, как печь, и Феликс чувствовал, как его собственная, мокрая от душа кожа начинает высыхать от этого жара.
Потом Хёнджин оторвался, его дыхание было прерывистым.
— Ты понимаешь, что делаешь? — прошептал он, его лоб прижался ко лбу Феликса. — Это не... не просто близость. Для моей природы это... клеймо. Печать, отметка. Зов. Если мы сейчас... я не смогу потом уйти. Даже если захочу. И они... они почувствуют. Мой род. Это метка.
Феликс посмотрел в его глаза, в эти горящие жёлтые бездны, где бушевали страх, надежда и та самая демоническая одержимость.
— Я устал бояться, — просто сказал он. — И устал от одиночества. Даже если это... на одну ночь. Даже если это ошибка.
Это были слова не героя, а очень уставшего человека. Но для Хёнджина они прозвучали как приговор и как дар одновременно.
Он не стал больше говорить. Он снова поцеловал его, и на этот раз в его движении не было сомнений. Его руки скользнули под футболку Феликса (ту самую, чистую, которую тот так и не успел надеть нормально), сдирая её, его когти осторожно провели по коже, оставляя не царапины, а лишь яркие, горячие полосы. Он поднял Феликса, как перо, и понёс в спальню, не обращая внимания на слабый протестующий возглас.
Привязанный к батарее хвост отчаянно дёргался, вытягиваясь в струну, и издавал хриплые, похожие на рыдание звуки — часть Хёнджина рвалась к ним, но была скована.
Феликс едва успел ощутить прохладу простыней под спиной, как Хёнджин навис над ним. Его глаза в темноте горели двумя узкими щелями адского пламени. В них уже не было борьбы — только яростная, всепоглощающая решимость. Он пригвоздил Феликса к кровати не силой, а самим весом своего желания, своего взгляда.
— У тебя есть шанс, солнышко, — прошипел он, и его голос вибрировал, как натянутая струна. — Скажи «стоп».
Феликс, задыхаясь, не отводил взгляда. Вместо ответа он обвил руками шею демона и притянул его к себе, вновь поймав его губы в поцелуе. Это было всё, что нужно было Хёнджину.
Он издал низкое, победное рычание прямо ему в рот. Его руки, большие и горячие, с ловкостью, противоречащей их размеру, освободили Феликса от последних лоскутов одежды. Касания были не нежными, а утверждающими. Каждым прикосновением он словно заново открывал для себя эту человеческую плоть — её тепло, упругость, хрупкость.
И тут Хёнджин на мгновение оторвался, повернул голову к двери и... щёлкнул пальцами. В гостиной раздался сухой треск рвущейся нейлоновой верёвки.
Через долю секунды в спальню ворвался хвост. Он летел, как чёрная молния, и без всяких прелюдий обвил бедро Феликса. На этот раз его не отталкивали. Феликс лишь ахнул от неожиданности, а Хёнджин, не прерывая поцелуя, провёл рукой вдоль хвоста, как бы давая ему разрешение.
И началось нечто невозможное. Хвост, наконец получив доступ, вёл себя не как похотливый насильник, а как часть общего ритуала. Пока Хёнджин занимал уста Феликса поцелуями, а его руки исследовали каждый сантиметр его тела, хвост плавно скользил по коже, дополняя каждое движение. Он обвивал запястье, когда Феликс впивался пальцами в плечи демона. Он ласкал внутреннюю сторону бедра, готовя его.
Феликс почувствовал, как прохладный, гладкий кончик хвоста находит своё место там. Он инстинктивно напрягся, ожидая боли от заострённого наконечника. Но боль не пришла. Вместо этого кончик хвоста... изменился. Он стал шире, округлился, потерял свою копьевидную форму, превратившись во что-то гладкое, почти силиконовое на ощупь. Он начал входить медленно, с неожиданной нежностью, растягивая, но не разрывая. Феликс откинул голову на подушку, издав длинный, дрожащий выдох, в котором смешались шок и подавляемое наслаждение.
— Вот так, — прошептал Хёнджин прямо ему в ухо, его губы скользнули по мочке. — Он умнее, чем кажется. Знает, что его хозяину нужно целым.
И тут Хёнджин занял своё место. Его вторжение было абсолютным, заполняющим, вытесняющим всё — воздух из лёгких, мысли из головы. Феликс вскрикнул — резко, коротко, от шока и невыносимой полноты. Движения Хёнджина были не просто толчками. Это были удары, точные, глубокие, сокрушающие любую возможную защиту, каждый раз достигающие самой сути. От них по телу Феликса пробегали волны огня и ледяного озноба одновременно.
И тогда Феликс перестал сдерживаться. Из его губ, кусаемых собственными зубами, начали вырываться звуки. Не те тихие, задыхающиеся вздохи, которые он издавал в одиночестве, пытаясь быстро и тихо закончить. Нет. Это были полнозвучные, красивые, грязные стоны. Стенания, прерываемые рыданиями, когда Хёнджин находил особенно чувствительное место. Приглушённые крики, когда хвост внутри него двигался в такт с толчками его хозяина, создавая немыслимую двойную стимуляцию.
— Да... Господи...— он бормотал, сам не понимая, что говорит, его слова тонули в стонах.
— Не говори так, пока тебя берет демон. Сомневаюсь, что эти две вещи совместимы.
— Прости..
Хёнджин слушал эту музыку, и его глаза дико блестели. Вот он. Настоящий. Не прилизанный студент, не зажатый перфекционист. А этот. Грязный, развратный, отчаянный в своём наслаждении. И он, демон-неудачник, сделал это. Раскрыл его.
— Прекрасный, — рычал он в такт своим движениям, впиваясь зубами в его плечо, оставляя на кете не следы, а скорее горячие отпечатки. — Мой прекрасный, испорченный мальчик. Видишь? Вот кто ты.
Феликс не спорил. Он не мог. Он мог только принимать, цепляясь за него, и чувствуя, как внутри него что-то древнее и дикое пробуждается в ответ на этот первобытный зов. Его сознание уплывало, оставались только ощущения: раздирающая полнота, жар кожи Хёнджина, прохладные кольца хвоста, сжимающиеся на его шее в странном, почти нежном захвате, ласкающие его живот.
И тут в разгар этого безумия, когда Феликс уже был на грани, Хёнджин прошипел, прижавшись губами к его виску:
— Они меня убьют за это. Реально убьют. За миссию. И за то, что трогаю тебя.
Слова были полны фатализма, но в его движениях не было ни капли сожаления. Только яростная, обречённая страсть.
Это и стало последней каплей. Феликс содрогнулся всем телом, его завершение вырвалось из него долгим, срывающимся криком, в котором было больше боли, чем удовольствия, но от этого только честнее. Волны наслаждения смешались с осознанием, что он только что переступил черту, за которой нет возврата к прежней, стерильной жизни.
Хёнджин почувствовал это, и его собственный контроль лопнул. Он вогнал себя в Феликса в последний, самый глубокий раз, и его тело содрогнулось в немой, мощной судороге. Он не кричал. Он просто обрушился всем весом на Феликса, прижав его к матрасу, его дыхание было горячим и прерывистым у него на шее.
Тишина. Нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Хвост медленно ослабил хватку и выскользнул, свернувшись калачиком у их ног, как утомлённый соучастник.
Феликс лежал, глядя в потолок, чувствуя, как каждое место, которого касался Хёнджин, горит. Он был разбит, опустошён, испачкан и... невероятно, до дрожи, жив.
Хёнджин медленно приподнялся на локтях, глядя на него. В его глазах не осталось и следа от пламени. Была только усталость. И тихое, невыносимое изумление.
— Ну вот, — хрипло произнёс он. — Всё. Я мёртвый демон. И ты... — он провёл пальцем по запекшейся слезе на щеке Феликса, — ты теперь связан с мёртвым демоном. Весело?
Феликс поднял руку, она дрожала, и провёл пальцами по его скуле.
— И что они сделают?
— Придут. Заберут. А может, сотрут на месте, — Хёнджин опустил голову, уперев лоб в его плечо. Голос его был спокоен. — Но теперь уходить поздно. Нарушил все правила. Главное — не сломал тебя. Испортил, да. Но не сломал.
Они лежали так, в тишине, в полном хаосе постели, семени и тёмных мыслей. Позади была не просто близость. Это была капитуляция. Признание поражения в одной войне и начало другой, куда более опасной. Но в этом молчаливом признании, в этом физическом смешении человеческого и демонического, было что-то, что напоминало не гибель, а странное, новое рождение. Рождение связи, за которую, возможно, придётся заплатить самой высокой ценой. Но платить они теперь будут вместе.