Осколки

– Ну, какой из миров хотел бы посмотреть на этот раз?

– Удиви меня, – с улыбкой бросил Рухгерт, стоя спиной к пещере.

Мрак довольно ухмыльнулся, поглаживая подбородок, и вышел из тени пещеры.

– Для этого мне нужно знать, что ты считаешь обычным делом. Расскажи.

Грифон взобрался на горячий камень и обвел руками простор за своей спиной:

– Вон там – лес лесов, где растут самые разные деревья. Есть тополиный лес, он заменяет нам хлопковые заросли и превращает цветущие летние поляны в снежные кучи. Есть дубрава, в которой пытаются вывести съедобные негорькие желуди, есть разные орешники, что нас кормят, хвойные и лиственные леса. Есть деревья, что роняют на зиму листья, есть те, что роняют хвою, и даже те, что роняют кору. И напротив, есть деревья, которые и зимой стоят с золотыми листьями, яркими под снегом, и лишь когда в городе поспевают первые ягоды, они сбрасывают старую позолоту и одеваются в зеленые наряды. За ними есть хвойные породы со вкусными ягодами, и лиственные с шишками вместо плодов. А вон там, за той вершиной, находятся высокогорные болота и топи. Тут – воздушный коридор, из которого постоянно дует ветер, даже, когда везде штиль.

Если я захочу поиграть в «битву магов» с мелкими, можно покидаться сосновыми шишками тут. Не советую делать это в Сосновом – у кедров шишки не в пример больше. Но зато с теми ребятами можно в самую жару играть в снежки, всего-то пару часов в горы, жара, и под ногами настоящий снег. Ну, или фирн, если разбираешься в этом.

А вон там, ниже, лежат бескрайние луга и поля, плоская земля, где ничего нет и не за что зацепиться глазу. Я ночевал там однажды, когда сломался велосипед. Лежал и смотрел на зарницы, и боялся, что начнётся гроза, и мне придётся уползти в грязи прочь от металлического друга и надеяться, что его не расплавит молния.

Через лес и через равнины, петляя, меняясь, течет река. Там она становится спокойной и теплой, достаточно просторной и нежной, чтобы плавать, глубокой, чтобы нырять.

А за равнинами, далеко внизу – море. Там жарче, душнее, больше давление, но и больше кислорода, и оттого насекомые просто огромные. А сколько среди них ядовитых, я и говорить не хочу, и многие нападают первыми. Это тебе не наши травы, которые можно обойти и не трогать. Тейгар рассказывал мне о том дальнем краю много чудес, и я хочу побывать там, чтобы прочувствовать всё на своей шкуре. И когда-нибудь я туда доберусь, может, следующим летом провожу Найтела, кто знает.

Но знаешь, что? Хоть у нас тут очень необычная округа, больше всего чудес я увидел и осознал здесь, – Рух кивнул на город внизу, – целая сокровищница знаний и приключений в библиотеке, мастерские, где за небольшую помощь можно чему-нибудь научиться, а научившись – зарабатывать на жизнь. Здесь даже затесался кусочек нашего космического будущего – общая больница с разнообразной аппаратурой и автономным питанием, бесплатная для жителей города, потому как на нашем мире проверяют, подойдёт ли она колонистам других планет. Но это обыденность с осмотрами по расписанию, а вот башня Эвора с руинами прежних врат и праздниками, когда они открывались в другие города... А Азеркин с его легендами, постояльцами и гостями? Художники, что нарисуют для тебя всё, что захочешь, даже то, что ты постесняешься попросить, по справедливой и иногда совсем не кусачей цене, если поможешь им с материалами? Писатель, человек из другой вселенной, который без всяких врат и пещер способен провести тебя в свой мир силой слов? Заезжие музыканты? Театр, ставящий постановки на смеси языков? И самое интересное, как думают некоторые, и я с ними иногда согласен – это гости нашего мира, что иногда оставляют свои предрассудки, открывают объятия новому и становятся хорошими гражданами.

Я видел и пробовал столько разного, и столько еще могу попробовать здесь, что даже не знаю, что ты такого можешь мне показать. На твоей пустынной планете здорово размышлять, но приятнее то, что я читал о ней раньше. Я много читал, и не все описанные миры меня зацепили.

Удиви меня. Покажи что-нибудь поразительное, что перевернёт мне картину мира с ног на голову.

– Хорошо, – Мрак нехорошо усмехнулся и протянул руку, – идём, я дам тебе то, что тебя поразит, но оставлю любовь к твоему миру нетронутой. Ты не сразу поверишь, что такое вообще возможно, когда увидишь и попробуешь осознать увиденное. Идём, если всё ещё хочешь этого.

Рух поглядел с сомнением:

– Ты что-то слишком зло рад.

– Это сочувствие. Ты поймёшь.

***

Было пасмурно и моросил дождь. Руки – холодны по погоде. Замызганная спецовка – а спецовкой становилась любая старая, но достаточно прочная для грязных работ одежда – была заляпана кровью. Её брызги незаметно легли и на желтую кожу выше холодных кистей.

«Когда я убью кого-нибудь ещё, то так же не замечу крови на руках и лице, пока она теплая, как и я сам» – медленно протекла мысль в пернатой голове.

У ног стояло ведро для внутренностей, а в дверном проеме сарая висела обезглавленная тушка кролика. Снимать шкуру «мешком» оказалось достаточно удобно для таких небольших зверьков.

«Работа в тепле, можно погреть руки» – протекла еще одна мысль, когда кисть погрузилась в грудную клетку зверька, и в ведро упало кроличье сердце. Грифон не торопясь разбирал на мясо и другие полезные предметы еще недавно живых существ. С самого утра. Это – к мясу, это – в ведро. Желчный отдельно. Шкуры – на просушку и в дубильню.

Спокойная погода, спокойная работа, как раз под спокойное настроение, когда настолько сжал всё в себе, что не хватило сил справиться с новой волной, и вот тебя завалило, и сам вряд ли выберешься, если будешь жить как прежде, а изменяться – сложно и долго, и требует сил. Неприятно. Лишь бы не взорваться, сил держаться нет, но и на взрыв, как оказывается, уже тоже...

***

Мрак знал, чем удивить. На этот раз путешествие было призрачнее, чем первая вылазка в гости к Афтару. Никто из живых существ не видел тайных наблюдателей, никто не мог их потрогать или услышать. Они посетили несколько миров, разной степени развития. Мир одинаковых вещей и одинаковых людей, которые по всей планете одеваются в одинаковые одежды, выполняют одинаковую работу, покупают еду в одинаковых магазинах, говорят одно и то же и выбрасывают один и тот же мусор. Побывали в далеком мире, где одинаковость обеспечена клонированием и в мире, где одинаковость и стандартизация – единственное условие жизни местных жителей – машин. После этого они отправились в пустынный континент, потом – на планету мертвого моря, следом – в межгалактическое путешествие, где вокруг не было ничего кроме тьмы и далеких недвижимых огоньков звезд. После этого бескрайний хвойный лес показался на диво разнообразным местом.

– Последняя точка прибытия, дофеодальный строй, городки-деревеньки и железные традиции. По форме – как и у вас, то, чем мог бы быть Общий мир, и чем он может стать в любой день, если решите, что каждому достаточно знать только одно ремесло чтобы прокормиться, а остальное – пустая трата времени и сил. Специально для тебя включен синхронный перевод, как обычно, незнакомые термины заменяются на те, что ближе к понятиям в твоей голове. Узнаешь, чем могут жить люди в таких же условиях, как и у тебя в городке, когда остаются без помощи развитых родных миров и решают расслабиться.

– Вот это реально интересно. Я готов, переноси нас.

Серый драконид ухмыльнулся и ответил:

– Уже.

Они плавно спускались с небес, наблюдая за раскинувшимся ковром лесов, лугов и вспаханных полей внизу. Тоненькие ниточки разбитых грязевых дорог, маленькие пригоршни домиков и коптящих печками хибарок с соломенной или дерновой крышей, и у каждой пригоршни – большое ярко-белое или ярко-красное здание, высокое, вроде башни, с декоративными зубцами, украшенным фасадом, и черепицей на крыше, а то и металлической кровлей. Ветер нёс двух наблюдателей из другого мира над землей, а картина под ними не шибко менялась. Везде покосившиеся халупы цвета грязи и гнилых досок, а возле них сияющее красотой здание чуть в отдалении, на горке или над рекой, над озером.

– Что это, крепость или больница? Библиотека? Убежище или резервное хранилище?

– Узнаешь.

Словно две пушинки, танцующие в воздухе, грифон и драконид плавно опускались все ниже, пока не приземлились прямо в убитую временем телегу. Ею управлял горбатый мужичок, понукая какое-то животное в упряжке, а рядом с ним на козлах сидела маленькая девочка, не то дочка, не то внучка. Ребенок ковырялся в носу и совсем не замечал появившихся сзади пассажиров.

– Деда, смотри, мы едем, и башенка едет за нами. А сама маленькая, что в ладошку взять можно.

Рух улыбнулся, и чуть было сам не ответил, что это только кажется, и все дело в относительности движения и восприятии объектов на расстоянии, но его, конечно, никто бы не услышал. Мужичок поглядел направо, снял шапку, сделал какой-то жест рукой и сказал:

– За нами идёт, потому что хранит нас, внученька. Куда бы ты ни пошла, а она за тобой, знает, где ты, и что делаешь. А маленькая – потому что ты от нее далеко ушла, и в сердце у тебя она стала маленькой. Давай обратимся к ней мыслями и сердцами, а то пропадёт совсем, и станем мы как одичавшие изгои, что в лесу живут без башенок, аки звери.

Девочка испуганно зажмурила глазки и начала бубнить под нос какие-то непереводимые слова, звучащие сплошным потоком булькающих звуков, и мужичок тоже, но с благоговением глядя в сторону горизонта. Рух медленно повернул голову поглядеть на Мрака.

Драконид лежал на воздухе, скрестив руки на груди и держась за телегу кончиком хвоста.

– Мрак, что?..

– Ты тоже можешь устроиться как тебе угодно.

– Я не про твою гимнастику. Что я от них только что услышал? И что за звуки слышу сейчас?

Драконид пожал плечами, и чешуя прошелестела под униформой.

– Так бывает, когда говорящий сам не понимает значения используемых слов. Мы раньше заменяли это на «магическая формула» или «хочу быть умнее тебя», и даже «хочу обмануть мир» и «дайте благ по волшебству», но потом решили оставлять без перевода – некоторые люди слишком плохо понимают, что хотят, когда повторяют магические наборы звуков. Да и в целом, всё общение сводится к разуму улья с двумя сигналами: «я свой, а ты?» и взаимному поглаживанию ради сохранения той картины общности, что видят участники. С речью появляется ещё сигнал «я говорю слова, которые ты не понимаешь, чтобы получить одностороннюю выгоду».

Рух потряс головой, чтобы не впускать монолог драконида себе в мозг дальше, чем следует. Если подобные мысли думать – можно сойти с ума и без осколков Афтара и Мрака в тебе. По этой же причине пернатый ещё не говорил об осколках с обоими виновниками своего беспокойства.

– Я о другом. О том, что сеть перевела. Что это за образец нелогичности и не научности?

– То, что они знают, во что верят, что сохраняет их уклад жизни. Они едут в другой город на праздник, и скоро увидят другую башню. Их усилиями и верой в чудо она вырастет из былинки на горизонте в большое здание, под защитой которого не страшно жить.

Рух открыл клюв. Рух закрыл клюв. Рух прошел сквозь местных жителей и тщательно рассмотрел их лица – они не выражали чего-то привычного. Задумавшись, он махнул на Мрака рукой и подождал города, чтобы рассмотреть всё внимательнее. Вблизи жилища выглядели еще хуже, чем с высоты. А люди...Чего-то в выражении лиц не хватало, и Рух не мог понять, чего. Все были какие-то не то блеклые, не то неясные, с туманными глазами, или застывшими острыми гримасами часто употребляемых эмоций. Даже вышедший на площадь глашатай был хоть и уверен в себе, но его лицо не было приятным и надёжным. Грифон прислушивался к разговорам, которые пристали бы маленьким детям или древним старикам, но никак не взрослому населению, и до него начало доходить.

– Мрак, скажи, ты же тоже замечаешь по лицу человека, насколько хорошо он умеет думать?

– Не у каждого, уж больно много существ попадает под описание «человек». Эти человеки не похожи ни на один народ Общего, но да, я могу оценить их эмоции. Может быть ошибочно.

– Но всё же, то, что есть на лицах в зоопарке, и то, что есть на лицах бесящихся детей – ведь оно сильно отличается от того, что есть на лице интересного собеседника.

– Некоторые называют это отличие «печатью интеллекта».

– Я её тут не вижу. Мне страшно.

– Достаточно развитые люди умеют её скрывать, чтобы жить в мире с остальными. А некоторые умеют не хмуриться, когда думают, и не кривить губы в усмешке, когда радуются злым мыслям, – ухмыльнулся Мрак.

Грифон выразил взглядом свое мнение на этот счёт и вернулся к толпе.

– Кажется, там что-то начинается.

Толпа одобрительно загудела, возликовала. На площадь выволокли двух избитых подростков, паренька и девчушку, совсем молодых на взгляд грифона, на несколько лет младше его самого, и привязали их к столбам.

– ... Обвиняются в ... и ..., властью хранителей высокого дома и семи башен, за нарушение традиции, ... и неповиновение родителям и порядку...

Из толпы стали лететь проклятия и дикие вопли. Рух задрожал.

– Что происходит? За что их так?

– Их судят. Их увидели наедине на окраине села. Случайная встреча, наверное. Но это очень неприлично, равносильно если бы они были голые в объятьях друг друга посреди городской площади. Теперь девушку не смогут выдать замуж, а родители парня не могут выплатить залог, чтобы устроить вместо казни свадьбу. Скоро вынесут приговор.

– Казни??? Но разве суд не для того, чтобы разобраться, что к чему? Мрак!

Руха трясло, он не знал, что делать, руки проходили сквозь людей, не причиняя им сколько-нибудь заметного неудобства.

– С самого своего появления цель суда – узаконивать одно мнение из многих, и наказывать, унижать носителей иного мнения. Люди собираются, говорят, спорят друг с другом, пока не придут к какому-нибудь мнению о случившемся, зачастую далекому от первоначального и от реальности, а потом выбирают, кто будет виновен. Если кто-то не согласен с таким подходом и выбранным мнением, для него тоже есть свои наказания. Что было на самом деле – никому не важно, так как всё равно останутся недовольные, а для порядка их нужно минимальное количество. Преступники умеют врать и убеждать себя, что невиновны, а невиновные сомневаться в своей невиновности. И потому «что было на самом деле» решает либо авторитетный судья, либо несколько выбранных человек большинством голосов. И то, что они решат, остальные должны считать за правду, иначе судить будут их. О, а вот и наши знакомые, гляди, – показал Мрак на мужичка с внучкой на плечах.

– ... грубой стерилизации и работе в уплату вины по три дня в месяц на семью пострадавшей и по семнадцать дней на хранителей устоев и башен, на коих держится небо и порядок...

– Нет, нет, нет нетнетнет!!! – кулаки проходили сквозь фигуры людей.

– Смотри, внуча, что бывает, если без мужика на улицу выйти. Кинь камешек в паскуду.

– Что б вас! – на глазах грифона навернулись слёзы. Сеть продолжала переводить что могла объяснить Руху:

-... и забиению камнями ради избавления семьи от позора и очищению сего места от ... испорченности желания...

– Мрак, мать твою, сделай что-нибудь, а???

Серый драконид печально посмотрел на грифона и, извиняясь, развел руками – желтые кулаки прошли сквозь чешуйчатое тело так же легко, как сквозь мохнатые тела местных людей.

Улюлюканье беснующейся толпы достигло предела. Раздался ужасающий крик, ледяной сосулькой проткнувший внутренности, а следом горячей вязкой смолой затекла злая радость бесплотных людей вокруг, для которых всё происходящее – праздник.

Первый камень стукнул по столбу над головой девчонки.

В отчаянии, пернатый попытался воплотить то, что сработало только однажды в пещерах, и не воспроизводилось с того дня несмотря на попытки – создать мысленный щит, закрыть им маленькую напуганную фигурку у столба. Воздух задрожал, и появилось что-то похожее на желаемый объект.

Два камня пролетело мимо. Неужели сработало? Но вот раздался вскрик, и ещё вскрик, и жуткий звук падающего в грязь у ног камня, а может быть звук камня, попавшего в тело? И бесполезные выставленные щиты стали острыми лезвиями, завертелись вокруг, в тщетной попытке ранить хоть кого-то из толпы, уже невидимой за слезами. Мечущиеся лезвия, ранящие только своего создателя...

***

Тишина. Крепкие чешуйчатые объятия и спокойное дыхание. Деловое движение рук, и ощущение появляющейся цельности. Ни тепла, ни запаха, ничего. Всё ещё тот же мир-пустышка с призрачным пребыванием. Вечернее небо и качающиеся в нём метёлочки трав. Проносящийся сквозь тебя табун тех же странных ездовых животных, подгоняемых ватагой мальчиков. Кажется, это называется «ночное» ...

– Не шевелись, если нужны руки, – раздался хриплый голос.

Рух моргнул.

Серые пальцы выводили узоры по его телу, и следом за ними текло тепло, что ощущалось как своё, родное, правильное.

– А теперь соберись и хорошенько ощути себя. Осторожно, плавно. Не пытайся развернуть крылья, у нас тут ограничение на форму, а ты потратил много личных сил. Руки-ноги. Голова. Хвост. Все части, которые ты порезал, и чуть было, совсем не оттяпал.

– Ох...

– Знаешь, – продолжал Мрак, работая руками, – я могу научить тебя пользоваться этими штуками. В сети пещер они могут сэкономить время, чтобы зачистить туннели от посторонних. Но основная польза от них в другом. Если тренируешься с лезвиями – учишься залечивать раны. Ну и вдобавок лучше менять форму. Ты же не собираешься до конца дней лазать в мир Афтара бесплотным глюком, превращая его в конченного тульповода. И не будешь сохранять свой клювастый пернатый хвостатый вид в обществе бесхвостых. Тебе нужно будет научиться изменять внешность, чтобы работать в других мирах и в сети пещер с путешественниками. Если, конечно, ты этого хочешь, а не намерен поскорее отдать врата Эвору с минимальными усилиями со своей стороны, на благо себя и людей.

– Не думаю, что я люблю людей после сегодняшнего, – бесцветно прохрипел Рух, глядя в небо немигающим взглядом.

– Напротив, людей ты любишь и хочешь защитить от того, что увидел сегодня. Не спеши, такое нужно переварить. Знаешь, что причиняет боль? Не то, как ведут себя другие люди, а то, как рушатся твоя вера в них, ожидания и надежды. Не жди хорошего, и тебя не смогут ранить. Не жди, и тогда хорошее будет восприниматься как невозможное чудо, и будет цениться.

– Но те ребята, считай ещё дети...

– Как и миллионы живших до тебя и миллиарды будущих жить после, как всё, что происходит за горизонтом с незнакомыми людьми, о чем мы никогда не услышим, а услышав – пожмём плечами, ибо это будет безликий набор звуков, не рождающий в душе отклика и ярких милых сердцу образов. Считай этот мирок такой же имитацией, как мой уголок с ракетой, только тут смогли создать биосферу и попытались сделать людей, но не смогли сделать его обонятельным и тактильным. Так будет лучше: тебе не нужно беспокоиться за сон, за тряпичную куклу в детском театре. Не переживай так сильно. Этот мир – не настоящий. Но люди, которые в нем изображены, могут встретиться тебе на самом деле. Поэтому запомни увиденное, но не давай этому воспоминанию слишком много власти. Оно должно работать на тебя, а не ты на него.

– Как можно быть таким бесстрастным как ты?

– Я уже говорил вслед Афтару, для этого нужно несколько раз умереть. Как ты сегодня, образно выражаясь, потерял часть прежнего себя, и обрел мрачный покой, полный переживаний и муки. Что ты из него слепишь в итоге, как перекроишь себя, кем станешь? Я понимаю, что в твоём мире все приходят друг другу на помощь, и не осуждаю, что ты попытался закрыть девчонку. Но впредь постарайся сперва думать, а потом действовать. Эту девчонку в её мире ждала только смерть, в любой из деревень от рук сородичей и вне деревень от голода и диких зверей. В Общий ты забрать её тоже не мог, она не принадлежит ни к одному из существующих там видов и является угрозой и потенциальным носителем болезней. Вряд ли ты хотел убить половину Общего мира местной чумой или сдать девчонку в зоопарк, ты просто не знал, что смерть в данном случае – лучшее, что могло случиться. В противном случае, ты бы сам таскался с невменяемой и необучаемой дурочкой до конца жизни в этом мире, оберегая её от диких зверей, построил бы ей дом и не смог бы вернуться домой, пока она не умрёт. Остаётся гадать, как скоро бы ты её возненавидел и попытался убить, а она – тебя. У меня в прошлый раз на это ушло три дня, и больше я таких ошибок не допускаю. Не печалься об имитации.

В вечернем небе маленькими черными силуэтами метались птицы, ловя невидимую сквозь слёзы мошкару. Стрекотали припозднившиеся насекомые. Рух осторожно пошевелил пальцами на руках, на ногах, махнул хвостом, согнул руки, сел, встал, на пробу прошелся по полю и обратился к Мраку:

– Покажи мне, что в этом мире есть красивого. Только не увеселения на городской площади.

– Тут лучшей оценкой людей считаются «красивая, как башня» и «крепкий, как башня», так что нас ждет архитектурный обзор. Они, кстати, расположены в живописных местах, чтобы подчеркнуть свою красоту и отнять её у природы. Пойдём, поскачем по часовым поясам.

Рух молча кивнул, не в настроении выдавливать из себя «спасибо» и прочую вежливость. Впрочем, Мрак всё понимал.

***

Зак шёл в гору по мокрой траве. Этот луг недавно косили, и можно было не бояться вымокнуть до нитки. Хотя долгая прогулка уже прибавила веса промокшей одежде и превратившимся в комки грязи сапогам. С неба крапал дождик, оставаясь каплями на стёклах очков, прибивая гриву, стекая по ней на спину.

Фелин ожидал увидеть друга за ремонтом клеток или бегающим с вилами и тачкой, но никак не за таким грязным занятием. Неспешно и методично, спокойно, желтые руки разбирали меховые мешочки на мясо и мусор. Нет, не мусор, а другие ресурсы, которые тоже пойдут в дело. Уверенные движения, спокойный и какой-то чужой взгляд. Слишком спокойный.

– Я ещё не видел тебя таким.

И это была правда. За четырнадцать лет общения Зак видел Руха всяким. Ты можешь считать, что хорошо знаешь друга, если видел его с самого утра, когда он только проснулся, неумытый, с опухшими глазами, но рад тебя видеть, бурчит или хрипит что-то и принимает в гости.

– Я тоже. Не мокни, зайди под крышу, что ли. Я скоро закончу.

Запах сена, травы, дождя, и неприятный запах из вёдер. Кто бы подумал, что внутри живых существ такие яркие и разные цвета? И запах...

– Помочь тебе?

– Не надо. У тебя рана от сорвавшейся отвёртки, а кролики изнутри не стерильны. Кроме всякой заразы есть одна особая болезнь, которая поражает только тех, кто потрошит их и не следит за гигиеной. Лучше помоги потом отмыться, а я пока развлеку тебя рассказом.

Рух поднял на друга уставшие глаза, и в них читался крик о помощи. Зак кивнул. Погода была самое то, чтобы отмыть душу. Он привалился спиной к стене сарая и превратился в слух.

***

– Но разве эти люди счастливы? – вопрошал вполне оживший Рух после долгой прогулки и знакомства с обычаями, – Их власть забрала себе всё красивое, всё приятное. У них нет живописи, литературы, скульптуры, музыки, даже игр. Они живут в похожих на кучи навоза лачугах, и единственное приятное глазу творение рук в округе – башня, единственная живопись – росписи в башне, единственная литература – поучительные истории, которые им вдалбливают в башнях, чтобы люди подчинялись, смирялись, были послушными и поддерживали этот порядок. Их горе – от башен, потому что те запрещают все удовольствия кроме маленького списка. Но люди радуются, потому что все оставшиеся, единственные доступные удовольствия, идут от башни и её служителей, и потому народ, не зная, что можно иначе, видит в башнях своё счастье и любит их. В итоге у них нет вкуса, нет представлений об иной красоте, нет возможности даже представить что-то иное, и нет выбора. Разве в этом счастье?

Мрак, похоже, был в хорошем настроении, так как улыбнулся обоими уголками рта:

– А разве ты был счастлив, когда разрывался между двумя интересами? Когда спрашивал у себя, кто нравится больше, что лучше, как правильнее, что тебе приятнее? Выбор мучителен и влечет за собой ответственность. У этих людей нет выбора, нет ответственности перед собой за него, а всё что красиво и правильно – объяснено другими, находится перед глазами, и люди к этому тянутся. Это их едва ли не единственный интерес. Одномерная шкала, в которой ясно и понятно, что есть счастье, а что – нет. И от этой простоты люди счастливы. Тоже одномерно. Дай им выбор, и они потонут в его муках.

– Я тебе не верю.

– Скажи ещё, что твой народ не живёт по таким же правилам.

Рух взмахнул руками и открыл было клюв возразить, как услышал довольный рык. Проглотив возмущение, пернатый сказал:

– Ты обещал сохранить мою любовь к Общему миру.

– На данный момент я её не трогал. Не думай над моими словами, и всё будет хорошо. Этот мир плохой, в нём нет выбора и свободы. Твой мир хороший, в нём есть свобода и выбор. Начнёшь думать – испортишь чудесную картинку у себя в голове, и что тогда? Многие знания – многие печали, горе от ума...

Грифон медленно моргнул и сжал кулаки. Как тут поймёшь, что имеет в виду Мрак, если его дурацкая пасть застыла с намёком на то ли усмешку, то ли ухмылку, а глаза не всегда читаются? Почему сейчас, после восстановления, его мысли стали скрытыми? Рух вздохнул, покачал головой, и, освеженный пришедшей в голову идеей, задал вопрос:

– Возможно ли быть счастливым, если узнал слишком много горького?

– Панголины пришли к этому.

– Можно ли любить, если знаешь происхождение чувств, и что некоторые чувства – обманки?

– Твой народ умеет это, и отличает любовь от страсти.

Рух набрал воздуха в грудь:

– Зачем ты тогда говоришь мне остановиться и не думать, давая взамен дешевую картинку мира, детское деление на хорошо и плохо? Я не приму этого.

– Затем, что ты сейчас делаешь выбор, и это состояние приносит тебе расстройство. Считай это аргументом в нашем споре. Я показал тебе простой мир, в котором мало способов радоваться и быть счастливым, но в то же время во много раз меньше способов быть несчастным. Люди не знают выбора, люди не огорчаются знаниями, ведь есть традиции, что хранят и направляют людей и уклад их жизни. Им чужды твои горечь, печаль, разочарование от мира. Им не с чем сравнить своё существование, кроме одного идеала, которому они следуют и воплощают его не в далёком будущем, а каждый день.

Им никогда не придётся выбирать, с кем связать жизнь – свадьбы организуют на благо семьи родители, заключая договор и получая взаимную выгоду. Только представь, ни безответной любви, ни мук выбора между двумя, ни вечных проблем фелинов с их похождениями и изменами.

Когда не знаешь, что есть что-то лучше и приятнее, когда даже не задумываешься о существовании других вариантов, то, что имеешь, становится самым дорогим сокровищем.

Не потому ли грифоны верны в отношениях? Попробуешь что-то лучше, и не сможешь жить с тем, что есть. Ведь вдобавок все такие сложные и не одномерные, со своими плюсами и минусами, как тут выбрать и определиться? Попробовав, ты начинаешь искать ещё, недостижимый идеал, и в его поисках потратишь всю жизнь, но найдёшь только разочарование. И знание, сама идея, что где-то может быть иначе, разрушит твою жизнь и сведет с ума, что, в свою очередь, разрушит жизнь твоих близких. Вы, грифоны, как и эти люди, не оставляете себе выбора, начиная отношения с кем-либо одним. Вот источник и причина вашей верности и семейного счастья, – ответил Мрак.

На далёкой горке стали колотить металлическую пластину. Звон разносился над вспаханными полями, сырыми лачугами и дымами. Традиционно одетые, однообразно подстриженные люди одинаковыми походками шагали к каноничным башням в похожих друг на друга деревеньках, чтобы шептать одни и те же слова, слушать точь-в-точь совпадающие речи и выполнять каноничные ритуалы изо дня в день, как делали их предки, и как будут делать их потомки.

В поле молча стояли двое пришельцев, невидимые, неосязаемые, не обоняемые, отсеченные от потребностей этого мира. Какое-то время они слушали звон и смотрели на белое здание вдалеке, а потом тот, что с клювом, произнёс:

– Ты неправ, и ты прав. Арррр, да чтоб тебя! Я уверен, что эти люди влюбляются, мечтают, но сдерживаются страхом смерти или изгнания, и от того чувствуют себя несчастными. Даже органически тупые, приходя к себе домой из красивого по их меркам, белого, расписанного изнутри здания, взгрустнут о том, что их жилищу далеко до красоты, и могло бы быть лучше. Что у соседа солома на крыше не так быстро гниет. Что дочка красивее, или работящих сыновей больше – повод огорчаться всегда найдётся.

Рух распалялся и жестикулировал, его хвост изгибался дугой, хлестал ноги, а янтарные глаза горели огнём, пока пернатый выводил свою мысль:

– Насчёт мира, насчёт всего... как, как мне уместить в пару ясных слов весь свой опыт, чтобы ты понял? Ты удручаешь меня как тот селянин, что едет на телеге и считает, будто здание далеко на горизонте едет за ним. Но если с ним – пропасть в развитии, то что с тобой? Ты на другой вершине умственного развития, взобрался по короткой дороге? Знаешь, почему я зол? Сказать?

Мрак был как всегда спокоен и невозмутим, только в хриплом голосе звучал интерес и намёк на то, что он наслаждается разговором.

– Потому что я прав?

– Нет! Да! И нет! Потому что твои слова очень похожи на правду, и многие их считают правдой. Ты хочешь убедить меня, что быть умным – это печально, а люди попроще счастливы сами по себе, без всяких усилий. Это не так. Я общался с такими людьми – они часто ругаются, обижаются, не понимают друг друга, делают другим больно, не замечая этого, попадают в идиотские ситуации и каждый раз горюют над своими неудачами. Они не счастливее других.

– Это лишь на твой взгляд, Рух. Спроси их, и узнаешь, что ссоры, драки и обиды для них – развлечение, им это нравится, и без этого нет смысла жить. В следующий раз я покажу тебе мир, где люди упиваются чувством обиды, где самое высшее счастье – быть несчастным.

– Что? Как?

– Некоторым людям нравится ныть, а не решать проблемы, нравится сочувствие и внимание окружающих, и чем сильнее их несчастье, тем больше радость от того, что можно рассказать об этом другим, сильнее сочувствие, больше чувство собственной значимости. А если некому рассказать о своей доле, такие люди жалеют себя сами. Это так приятно и кормит их удовлетворение самим собой: «я один такой особенный, не то, что остальные, дайте мне больше, я заслужил, я выстрадал, я достоин, мне обязаны».

– Мерзость.

– Стандартное поведение, которое есть в каждом из нас с рождения. Просто ты слишком требователен к себе и доволен, если чего-то добился сам. А это может не нравиться окружающим, которые сидят на месте пока ты развиваешься, и чувствуют, что становятся хуже, неконкурентоспособными из-за того, что ты растёшь. Но это же дает им повод хныкать над своей судьбой, и через это делает счастливее.

– Я, наверное, тоже могу научиться радоваться таким гадким вещам, но у меня есть вкус. И описанное тобой поведение... неэффективно для дела.

Драконид пожал плечами:

– Зато приятно и не напрягает «страдальцев».

– Для того, что просто и приятно, есть зоопарк. Если хочешь быть человеком – нужно делать больше, чем умеешь от рождения.

– А оно того стоит?

Этот простой вопрос придал Рухгерту еще больше сил:

– Спроси у любого тут, красив ли этот звон железок на башне, и он скажет, что да. Спроси, а бывает ли лучше, и тебя не поймут. Только выживший из ума дед скажет, что в его молодости было лучше, так как слух был хороший, и зубы еще не выпали. Спроси меня, нравится ли мне этот звон, и знаю ли я музыку лучше. Спроси!

Мрак прищурился и согнул увесистый хвост.

– Нравится ли тебе эта музыка примитивных колоколов и гонгов, слышал ли ты мелодии приятнее?

– Нет, не нравится, бочка с камнями, пущенная с горы, и то лучше звучит, чем эта дребедень на обрывках металла. У них даже нет формы для благозвучия и техники игры! Я знаю музыку лучше, рассчитанную на множество разных инструментов, и я нашёл для себя композиции прекраснее прочих. И среди них есть пара песен и мелодий, которые я слышал лишь раз, но они запали в душу и играют там, когда вокруг тихо.

Разве делает это меня несчастным? Нет. Я знаю, что есть песни прекрасней, чем те, что мы поём с ребятами, и музыканты умелей, чем те, что приезжают к нам. Но я люблю петь с близкими, иногда пою один, и не печалюсь, что мой голос не так сладок, как у прирождённых певцов. Я рад заезжим артистам, они разные и приносят в жизнь новое. Я не схожу с ума от того, что однажды узнаю песню лучше любимых – я с интересом жду новую и ценю те, что имею.

Дело в отношении.

Очнись, Мрак, я появился на свет и живу в Общем, Дачном, или как его ещё называют. Я учился в местной школе, а среди моих друзей есть панголины. Мой дядя – волшебник, дед – в дурдоме для неудавшихся магов в родном мире, а отец – самый спокойный и рассудительный человек, что я знаю, и я могу поговорить с ним о чем угодно, если соберусь с духом, чтобы поговорить в первую очередь с самим собой. А ещё я на хорошем счету в библиотеке и могу брать книги не по возрасту.

Ты даёшь мне слишком схематичную картину мира. Ни запредельная тупость и нищета, ни сверхинтеллект и богатства не принесут с собой радости или несчастья. Всё дело в твоём отношении.

Я мог бы быть несчастным, что живу в Общем, а не борюсь за место на звездолёте среди других сородичей в загрязненном за целые эпохи развития, перенаселённом промышленном мире, перешедшем за недостатком пастбищ на питание червяками и личинками. Я мог бы огорчаться и завидовать, глядя на дельтапланы в небе, что у меня ещё нет крыльев. Я мог бы рыдать по ночам в подушку, что появился на свет грифоном и живу в простом крепком доме с родителями и сестрой, а не оказался драконидом в собственной хижине на берегу моря, где ветер так и манит расправить крылья и путешествовать на них.

Вместо этого я люблю и ценю то, что есть, улучшаю то да сё, берусь за то, что могу нести и бросаю, если ноша слишком тяжела для нынешнего меня. Я развиваюсь, чтобы уметь больше, познаю себя и учусь быть счастливее.

В конечном итоге всё дело в твоём отношении к происходящему и твоим действиям. Познай себя, научись менять себя и отношение к миру, и станешь счастливее. Пожалуй, в паре слов это будет звучать так, – подытожил Рух сильным уверенным голосом.

Темно-серый драконид внимательно посмотрел на шестнадцатилетнего парня, жителя Общего, своего ученика.

– Скажи, это было сложно, стать таким? – в его голосе звучала горечь и сочувствие, но вместе с тем была нотка интереса и легкое подрагивание радости, – Научиться думать, узнать много вариантов правды, постоянно расширять кругозор, познавать себя? Сколько ресурсов – твоего времени, еды, бумаги и чернил, труда других людей ушло на то, чтобы ты выразил шестнадцать лет сложной и увлекательной жизни в подобие фразы «хочешь быть счастливым – будь им»?

– Целую рощу бумаги и пару амбаров еды, да несколько построенных городов в человеко-часах.

– Не проще ли было вместо этого жить по традиции, с детства радоваться одним вещам и печалиться другим? Построить города, наплодить детей, тратить свое драгоценное время иначе, если в итоге твои плоды развития и многолетних размышлений можно свести к паре страниц? Почему бы не сделать их правилами, заповедями, традицией, и не вдолбить в головы остальных, чтобы они не тратили время и ресурсы, не мучились, как ты?

Грифон развел уши в стороны, приподнял бровь, и сказал без былого огня, уже спокойно и как-то опустошенно:

– Ну, я же не животное. Правила должны пониматься исполнителями, иначе они не эффективны и начинают вредить. Ты предлагаешь в сэкономленное время делать детей. Но если мы начнём бесконтрольно плодиться, то наше выживание будет подчиняться тем же законам, что и выживание зверей на территории с ограниченными ресурсами. Будет либо война, либо голод, и множество больших несчастий, и куча недоумевающих людей, не понимающих, как до этого дошло и обвиняющих всех кроме себя самих. Я пришёл к этому сам, и предпочел жить осознанно. Когда мир изменится, а он меняется постоянно, я не буду как заводная кукла повторять бесполезные действия. Я понимаю, что и зачем делаю, буду поступать в новых условиях так, как нужно поступать в новых условиях для получения результата. Не описанного тобой чувства своей правоты от своих убеждений в ненормальном мире, а практичного результата от этого мира. Всё потому что я знаю себя и что могу вынести, и знаю, чего лишусь, если попытаюсь взять больше. Но самое главное, я знаю, что меня уничтожит, и не трогаю это вовсе.

Это – самоограничение. Не традиция и твердолобое общество, а мое осознанное решение, с которым я согласен. Потому что я проверил это на себе, а не потому, что мне так сказали в детстве.

Взросление – это когда ты выкидываешь из головы вложенные в неё правила и знания, и заменяешь проверенными на деле. И чуешь, какие проверять не стоит, сделав выводы на меньших ошибках. Спасибо родителям и друзьям, мне не пришлось выкидывать из себя больше, чем Гренфеллу.

И да, то что ты сказал о грифоньей верности и нашем выборе семьи... Для большинства из нас вести себя как фелины – это выше наших сил, а то и в области самоуничтожения. Это не традиция, за нарушение которой хоронят заживо или закидывают камнями, это знание особенностей нашей психики. Каждый может зайти настолько далеко, насколько захочет, насколько сможет, и будет хорошим предостережением для остальных, если оступится.

Я не ребёнок, чтобы жить по указке и делать что велят. Это невозможно, потому что быть родителем или работать над сколько-нибудь стоящим делом требует ответственности и самостоятельности, умения выбирать грамотно и быстро, знать, какие последствия принесет твое действие или бездействие. И мне противно в этом мире, где взрослые глупее детей и поступают как дети. Если бы мне нравился такой уклад, я бы ушёл жить к итам.

Я не подросток, совсем не умеющий справляться с эмоциями и гормонами, что почти одно и то же. Но фелины будто бы все в своем мире такие – на низменных удовольствиях, и их общество двояко и лицемерно принимает и не принимает такое поведение.

Я юноша, которому не чужды мечты, я познаю себя и мир, и в развитом технологически Родном мне было бы интересно. Но как я уже говорил, там слишком тесно, и мы, развившись до практически безотходных технологий, вынуждены искать новое место, новый дом, потому что старый безысходно загажен предками. У нас есть надежда, мы уверены в себе и остро чувствуем мир, и умеем мечтать. Да, наверное, весь мой нынешний народ весь похож на юношей.

Может быть, я вырасту до молодого взрослого, подобного драконидам... настоящим, как Тейгар, который достиг взрослости, но ещё не утратил радости жизни и не устал от неё. Найду себе дело по душе и буду им заниматься, временами дурачась или занимаясь «детскими» вещами, как катание на велосипеде для удовольствия, или всерьёз займусь рисованием.

Если хватит тяги, я разовьюсь до панголина, познавшего и себя, и мир, и главное, умеющего научить других легче и мудрее, чем учат родители. Вот тогда, или на ступеньку раньше, немного пожив в удовольствие, будет время завести детей. Потому что я буду готов. И я дам им всё, чему научился сам, что осознал, чтобы они смогли достичь большего и понимать мир лучше и яснее. Иначе мне будет скучно. Иначе им самим будет скучно, как панголинам, и они придут к тому же желанию развивать других ради собственного удовольствия и разнообразия мира.

Мне не важно, сколько ресурсов это займёт, пока они восполнимы. Я, как и другие, высаживаю деревья на месте срубленных, собираю урожай и сею по весне новые зерна, отдаю своему миру ресурсы, которые беру в долг. Может показаться, что я теряю время, но пока я в состоянии развиваться – я развиваюсь, пока я способен учиться – я учусь. Вся соль в качестве жизни. Когда я не смогу развиваться, я начну деградировать. С возрастом. С болезнями. С полученными ранениями. И я бы предпочёл подольше оставаться в здравом уме и теле, самостоятельным, умеющим радоваться миру и делать приятное близким. А для этого нужно максимально развиваться, пока есть силы. Желательно – пока не умру. Не скатиться до итов. Не скатиться до деда, – грифон опустил клюв, погрузившись в неприятные мысли.

Мрак долго и внимательно глядел на Рухгерта. Переступив с ноги на ногу, драконид кашлянул и произнёс с тенью растерянности:

– Признаться, я ожидал, что скорее всего доведу тебя этим разговором, и ты убежишь рвать и метать, как в прошлый раз...

– Не сомневайся, я оторвусь. Слишком много всего, чтобы отреагировать и психануть сразу, до меня дойдёт чуть позже, что я был готов убивать и попытался это сделать. А сейчас я спокоен, потому что рад выразить все эти мысли, услышать их со стороны и ещё лучше понять. Эмоции помогли мне подстегнуть соображалку, хоть и позднее, чем потребовалось.

– ...Скажи мне, куда в твоем понимании взрослости ты относишь два других народа, живущих в Общем?

– А зачем ты со мной всё это делаешь?

– Ответ за ответ, – оскалился Мрак.

– Честная сделка, – ухмыльнулся Рух, – я видел не так много бесхвостых, и ещё меньше драконов и драконидов. Может быть, я не прав.

– И всё же.

– Просто они вне моей схемы. Почти все азеркины хотят стать драконами, какого бы народа ни были. Логично было бы поставить драконов выше драконидов и панголинов, но я не знаю такого уровня развития, чтобы его назвать, я его скорее всего даже не осознаю, пока сам не поднимусь на ступеньку выше. А бесхвостые... иногда они как помесь фелина и ита, иногда – как грифоны или даже панголины. С твоей-то фразой, что ты не пускаешь в Общий людей, надумать можно всякого. Не хочу судить о том, чего не знаю. Разные представители есть у каждого народа, как гении, так и животные.

– Спасибо, Рух.

– Твоя очередь. Зачем ты всё это показываешь, говоришь, выводишь меня из себя?

– Хочу развить тебя выше панголина в твоей системе отсчёта, и должен знать, из чего предстоит лепить. Хочу проверить, что ты выдержишь испытания, что ты стоишь усилий. Не бросишь учебу ради девчонки, или потому что тяжело. Хочу убедиться, что ты стоишь затраченного времени и умеешь учиться сам. И главное – думаешь своей головой. Ты самоотверженно помогал нам собрать Афтара и закрепить врата между мирами, поэтому заслуживаешь доверия. Хочешь ли ты развиваться дальше и быстрее, чем планировал?

– Да. Какие есть риски, кроме как сломаться, быть убитым или сойти с ума?

Мрак чёрно усмехнулся и обжёг взглядом вертикальных зрачков:

– Есть опасность, что ты станешь мной.