3
Неделя начиналась обычно, с привычного шума коридоров, запаха кофе и легкой суеты студентов. Минхо шёл по коридору к своей комнате, и мысли его были заняты лишь завтрашними парами. Но уже на пороге он заметил Хана — тот стоял у окна, опершись на подоконник, и тихо задыхался.
— Эй, Хан, всё в порядке? — спросил Минхо, голос ровный, хотя внутри что-то сжалось.
Хан мгновенно выпрямился, сделал глубокий вдох и повернулся с привычной улыбкой.
— Да-да, всё нормально. Просто немного устал, — сказал он и сделал вид, что тянет на себя лёгкий сарказм. — У тебя же тоже бывают дни, когда мир слишком громкий, верно?
Минхо молчал. Он видел, что улыбка Хана не дотягивает до глаз. И впервые почувствовал, как сильно хочет, чтобы этот светлый, шумный парень был действительно в порядке.
День прошёл в обычной рутине: пары, лекции, учебники. Но к вечеру Хан выглядел уставшим больше, чем обычно. Минхо предложил:
— Хочешь, я принесу чай?
— Не надо, — сказал Хан, и снова улыбнулся. Но Минхо заметил, как рука едва дрогнула, когда он поднял кружку.
Они сели за стол, и Минхо тихо наблюдал за ним, пытаясь понять, что скрывается за привычным весельем. Хан рассказывал о лекции, шутил, но каждый раз, когда он делал вдох, его грудь едва заметно напрягалась. Минхо не мог отвести взгляд — внутренний голос кричал: что-то не так.
Позже, когда они готовились ко сну, Минхо заметил, как Хан слегка опёрся на стену и тяжело дышал.
— Хан... — начал Минхо.
— Всё нормально, — перебил он, быстро усмехаясь. — Не беспокойся.
Но Минхо уже видел. Он видел, как Хан прячет слабость за шуткой, за улыбкой. И это чувство — беспомощности и тревоги — впервые пронзило его насквозь.
На следующее утро Минхо решил проследить за Ханом осторожно. Он заметил, как тот едва успевал подняться по лестнице, как кашлянул, скрывая рот рукой. Минхо хотел спросить, но слова застряли в горле. Он не знал, как правильно спросить, не испугав и не разозлив.
Вечером, когда они вместе готовили ужин, Хан случайно уронил ложку. Минхо подхватил её, протягивая обратно, и взгляд их пересёкся. В этот момент Хан опустил глаза и тихо сказал:
— Спасибо... что рядом.
Минхо почувствовал тепло, но и тревогу. Он молчал, просто наблюдая, как Хан ставит на стол миску супа. И вдруг понял, что эта забота, которую он сам испытывает к Хану, стала настолько сильной, что не дать ей выхода невозможно.
— Хан, — сказал он тихо, — если тебе плохо... скажи мне. Не скрывай.
Хан посмотрел на него, и впервые за много дней Минхо увидел настоящую уязвимость.
— Я... не хочу тебя тревожить, — признался Хан почти шепотом. — Я просто... иногда устаю.
Минхо кивнул. Он не мог заставить Хана говорить больше, не хотел давить. Но внутри что-то крепко держалось: желание заботиться, оберегать, быть рядом даже тогда, когда Хан пытается справляться один.
В тот вечер они сидели рядом, слушая тихую музыку. Хан облокотился на плечо Минхо, не дотрагиваясь, но достаточно близко, чтобы почувствовать дыхание. Минхо чувствовал, как его собственное сердце начинает биться быстрее — не от страха, а от новой, неожиданной привязанности.
— Знаешь, Минхо... — начал Хан, и Минхо сразу напрягся, ожидая шутку или привычную фразу. — Я рад, что ты рядом. Даже если я иногда слишком шумный... ты всё равно... остаёшься со мной.
Минхо не ответил сразу. Он просто обнял Хана за плечи, чувствуя, как тепло этого прикосновения растворяет часть его внутренней стены. Хан вздохнул и притянулся немного ближе, тихо усмехаясь, но глаза были мягкими и честными.
В тот момент Минхо понял, что эта тишина и этот шум, которыми они делились, стали частью их повседневности. И что теперь невозможно представить себе день без этого простого, тихого присутствия.
Позже, когда Хан заснул, Минхо сидел рядом, наблюдая за ним. Он видел, как лёгкая бледность кожи, едва заметная слабость, не мешала Хану оставаться собой — ярким, живым, шумным и одновременно тихим. И внутри Минхо пробудилась мысль, которую он не мог больше игнорировать: этот человек слишком важен, чтобы его потерять.
Он провёл рукой по волосам Хана, тихо шепнув:
— Береги себя, ладно?
И впервые за долгое время, глядя на него, Минхо понял, что настоящая забота — это не просто присутствие, а внимание к каждому вздоху, к каждому движению. И что сердце, даже если его не видно, требует, чтобы его услышали.