- LXVIII -

 Тягучая черная жижа ощущалась со всех сторон, и Эмельда тонула в ней, не имея возможности всплыть. Не было ни сил, ни возможностей, ни даже желания. Несмотря на то что ее тянуло в неизвестность, женщина чувствовала себя спокойно. Мягкое умиротворение, как одеяло, окутало в своих объятиях, убаюкивая уставшую ведьму.

Но вот, мгновение, и все закончилось. Перед глазами стали мелькать силуэты и образы людей, которых Эмельда когда-то знала. Каждый из них нес дополнительный груз, который цеплялся к женщине и с силой тянул ее еще глубже, в кромешную темноту. И эта тьма давила, сдавливала тело с намерением переломать его. Позвоночник противно хрустнул...

Эмельда резко поднялась. Крик застрял в горле, вместо него вырвался громкий хрип. Дыхание было неровным, и ведьма пыталась восстановить его, делая короткие вдохи. Вся она была в холодном поту, даже платье, казалось, было насквозь мокрым от него.

— Очнулась, — констатировал неизвестный, прячущийся в темном углу скудно обставленной комнаты. Впрочем, и комнатой это было сложно назвать, скорее каморка. Вероятно, здесь проживал какой-нибудь старый сторожевой пес, которого хозяевам жалко списывать со счетов.

Однако это было не так.

Шалфай вышла из тени. На ее лице отразилась смесь легкого презрения и жалости. Эмельда смотрела на нее и не могла понять, что страннее: очнуться после ловушки в пропахнущей пылью каморке или увидеть здесь ведьму? Она быстро пришла к выводу, что оба этих фактора странные. Тем более, что ведьмы здесь было аж две.

— Что... — хотела было спросить Эмельда, но не смогла, словно в горле что-то застряло и мешало ей говорить.

— На твоем месте я бы повременила с разговорами, — отметила Шалфай. Ее почти белые волосы были спрятаны под невзрачной серой косынкой, только пару коротких прядей выбились из-под куска ткани. Эмельда посмотрела на нее внимательнее и поняла, что та притворяется прислугой. Даже свои яркие синие глаза она искусственно приглушила, сделав мутного, непонятно какого цвета.

«Могла бы и волосы тогда спрятать, раз так поработала над образом прислуги» — с недовольством пронеслось в голове женщины.

А потом она стала вспоминать последние события, которые помнила, и все ушло на второй план.

— Если тебя интересует, что случилось, то все очень просто, — деловито произнесла Шалфай, проигнорировав укоризненный взгляд в свою сторону. — Ты попалась в детскую ловушку, и я тебя оттуда вытащила. Можешь не благодарить... — она сделала паузу. — Хотя нет, можешь.

Эмельда фыркнула. Еще чего. Будь ее воля, она бы осыпала Шалфай проклятиями. Воспоминание о том, как та ее предала в руки королевским псам, еще было живо в памяти. Если бы они встретились при иных обстоятельствах, если бы Эмельда была не так истощена и измотана, она бы вернула должок продажной...

— Ну, не хочешь, как хочешь, — пожала плечами Шалфай. — И не надо так на меня смотреть. Сейчас у тебя все равно не будет сил мне жизнь попортить, тем более, что я тебя спасла и вытащила из того лабиринта. Если бы не я, ты бы так и бродила там, пока тебе не позволили умереть.

— Что... — Эмельда снова предприняла попытку говорить, и в этот раз у нее получилось лучше. — Что ты... знаешь об этом? Кто это... был?

— Понятия не имею, кто это, — бросила Шалфай. Она опустилась на стул у койки Эмельды. — Знаю только, что это кто-то из замка, и что это не ведьма. Какое-то другое существо. Я не стала его искать, чтобы не рисковать своей — и твоей, между прочим, тоже — безопасностью.

Эмельда закатила глаза. Шалфай беспокоилась только за себя, это было ясно, как день.

— Как давно я без сознания? — С каждой фразой голос Эмельды становился тверже и увереннее. Хрип ушел, дыхание восстановилось. От кошмара не осталось ничего, кроме ощущения темной жидкости на коже.

— Около шестнадцати часов.

Эмельда поняла, что ответ на этот вопрос немного ей дал, кроме понимания, какой сегодня день, поэтому уточнила:

— Сколько сейчас времени?

Взгляд Шалфай скользнул в сторону от нее. Эмельда проследила за ним и обнаружила старенькие настольные часы. Часовая и минутная стрелки указывали на стертую цифру «два». Два часа — чего? Дня? Ночи?

— Дня, — словно услышав, ответила Шалфай. — Два часа дня. Бал начнется в семь часов вечера.

Эмельда снова посмотрела на нее, окинула взглядом ее наряд.

— К чему этот маскарад?

— Ну не всем же проникать во дворец в качестве дамы принца, — с ноткой раздражения сказала Шалфай. — Как тебе вообще в голову пришло охмурить принца?!

— Никого я не охмуряла. Это была договоренность. — Эмельда поднялась с кровати и принялась расправлять юбки повидавшего теперь многое платья. — К тому же, знала бы ты раньше, что тот лейтенант и есть наследник трона, сама бы уже вовсю колдовала приворот.

Шалфай фыркнула и демонстративно отвернулась.

— Ты так и не ответила на вопрос, — заметила Эмельда.

— Хотела понять, что здесь происходит. Ты, может, и не заметила, но в последнее время что-то происходит, что-то нехорошее. И то, что тебя закинули в ловушку, тоже косвенно это подтверждает.

Повисла напряженная тишина. Эмельда обдумывала сказанное.

— В замке прячется кто-то весьма могущественный. Правда, контролирует он только новую часть дворца. Поэтому здесь, в старой части, нам ничего не грозит. Пока.

— Что ты от меня хочешь? — спросила Эмельда, понимая, что ее спасение не обойдется ей простым «спасибо», которое она и так не собиралась говорить. Здесь было замешано что-то еще.

— Помощи. Содействия. Что-нибудь, что могло бы это остановить, — призналась Шалфай, и в ее голосе промелькнуло что-то похожее на искренность. — Мне очень нравится Кристаллит. Маленькое государство на отшибе мира — самое то для обычной ведьмы, не находишь? Здесь есть свобода, которая нам не светит на крупных материках, и есть простор, которого нет на диких островках... Разве ты здесь живешь не по той же причине? Если так, то тебе не кажется, что мы должны постоять за свой дом?

Дом... Как много в этом коротеньком слове. Дом... Для Эмельды Кристаллит действительно был домом. Единственным местом, где она могла быть, где должна была быть. Столько лет она держалась за этот берег, боясь его отпустить. А потом еще ведь Аривия...

Вспомнив о своей подопечной, Эмельда вдруг вовсе забыла обо всем остальном. Где она сейчас? Что с ней? Доставил ли ее Меркурий во дворец, как обещал? Столько вопросов, надо теперь искать ответы.

— Прости, Шалфай, я в героев и спасителей играть не намерена, — честно призналась Эмельда. — Все, что меня беспокоит, это девочка, которую давным-давно я взяла на попечение. По твоей милости, мне пришлось оставить ее совершенно одну, отправить непонятно куда и непонятно с кем!

— Так происходит со всеми детьми. Рано или поздно им нужно расправить крылья и улететь из гнезда, — вздохнула Шалфай. Она словно на мгновение оказалось где-то далеко отсюда, потом вернулась. — За свою подопечную-принцессу не переживай. Девочка во дворце, вовсю готовиться к балу, как и подобает почетной особе. Ты бы хоть сказала, что выхаживаешь королевскую особу, мы бы тогда еще смогли избежать всего этого.

Слова произвели эффект на Эмельду, но совсем не тот, который ожидала Шалфай. Она схватила свою спасительницу за плечи.

— Она во дворце?! Готовиться к балу?! Какого... — Она не стала упоминать никого, просто спросила: — Где она?

— В новой части дворца, — не теряя спокойствия, ответила Шалфай. — Тебе сейчас туда дорога закрыта. Я уже говорила, тот, кто закрыл тебя в бесконечном лабиринте, контролирует ту территорию. Он знает тебя и сразу же поймет, когда ты снова появишься в его владениях.

— Да какая разница! — Крик Эмельды будто сотряс стены.

— Тебе, может, и все равно, но не боишься и девочку под удар поставить?

Это подействовало уже лучше, и Эмельда отпустила ведьму. Действительно, рисковать не стоило, но нужно было что-то делать. Аривия здесь, и она готовиться к балу... Так, стоп! К балу? А Шалфай знает ее происхождение? Все становилось только хуже. Паззл складывался в голове в малоприятную картину: настоящая история, вдруг открытая народу, объявление будущего наследника и принцесса, потерянная много-много лет назад...

Эмельде это не нравилось. Совершенно не нравилось.

— Нам надо придумать, как оказаться на балу.

Шалфай не стала ничего спрашивать. По обеспокоенному взгляду Эмельда было понятно — что-то действительно произойдет, и это «что-то» страшнее, чем она могла себе представить.