- XC -

Слова, сказанные Эмельдой, прокатились в голове и разбились о стены с оглушающим звоном. Аривия снова и снова прокручивала их в голове, но никак не могла понять услышанное. Мозг напрочь отказывался соображать, словно и вовсе не хотел принимать то, что сказала ведьма. Девушка смотрела на наставницу в непонимании, продолжая прокручивать в голове сказанное.

— Что ты имеешь ввиду?

И как только этот вопрос слетел с губ, Аривия вдруг поняла, о чем говорила Эмельда. В голове резко прояснилось, а смысл слов ударил с такой силой, что ноги подкосило, но девушка продолжала стоять, унимая дрожь во всем теле. Что-то внутри бесповоротно надломилось, и к глазам подступили слезы. Вместе с ними Аривия чувствовала ярость, копившуюся годами. Она бурлила внутри, разгораясь с новой силой, как чудовище после долгого беспокойного сна. В груди схлестнулись двое: уважение к наставнице и гнев к тому, кто ее проклял. Какая ирония, что это был один и тот же человек?

— Почему? — только и смогла спросить Аривия сдавленным голосом. Она сдерживала и слезы, и ярость. Ей хотелось знать, за что с ней так поступила женщина, которая в итоге стала ей ближе кого-либо.

Эмельда глубоко вздохнула. С той поры, как она взяла себе новое имя, она ни разу больше не говорила ни с кем о своем прошлом. Снова проходить через это было тяжело, но она понимала: по-другому поступить она просто не вправе. Если кто и должен знать о том, кем она была и что сделала, то это Аривия.

И Эмельда ей рассказала. Все, кроме того, что она повинна также и в смерти ее родителей.

Говорить об этом было сложно, но смотреть на подопечную было еще труднее. Но за время свое рассказа ведьма ни разу не отвела взгляд, считая, что обязана видеть реакцию девушки.

— Когда я осознала, что натворила, — сказала к концу женщина, — я стала искать способ снять проклятие. Но это оказалось не так просто. Все, что я смогла, только замедлить его и тем самым уменьшить силу воздействия. С того момента я посвятила всю свою жизнь для того, чтобы снять это проклятие.

Повисло молчание. Тяжелое, оно давило на плечи, пригибая к земле. Аривия больше не смотрела на наставницу, она глядела куда-то в пустоту, переваривая историю, которую только что услышала. Появление Кристаллита, неизвестная Сила и ее родители. Столько всего случилось, прежде чем Эмельда, которая была раньше Сциллой, испортила ей жизнь.

— Я понимаю, что такое простить — выше всяких сил, — произнесла женщина после затяжной тишины.

— Понимаешь? Что это вообще за «понимаю»?! — сквозь зубы прошипела Аривия, поднимая глаза. В них плескался гнев, накопленный годами и готовый выплеснуться в любой момент. — Ты понятия не имеешь, каково это, делить свое тело с тем, кто пытается перенять контроль, каково это, знать, что каждую ночь, пока ты спишь, другое существо делает, что хочет, а ты потом об этом даже не узнаешь.

— Я знаю... — начала Эмельда, но девушка ее тут же перебила:

— Знаешь?! Что ты знаешь?! Как «заботиться» о проклятой девчонке? Извини уж, но ты и тут прогадала!

Ведьма отступила. Да, она заслужила все это и даже больше. Как бы больно не было от слов Аривии, она обязана это выслушать и принять. В конце концов она сама все это натворила, ей теперь и иметь дело с последствиями.

— Ты опустилась до такого только из-за того, что тебя отвергли? — голос Аривии заметно стих, но в нем еще ощущалась кипящая злость. Она смотрела на ведьму так, как не смотрела никогда раньше — как на врага, не спуская глаз и не отводя их ни на мгновение, словно ожидала какой-то опасности теперь, когда все раскрылось.

— Я любила Лота, — в бессилии ответила Эмельда. Она не пыталась себя оправдать, просто пыталась сама понять, почему так поступила. Даже сейчас она не знала, почему сделала такой выбор и сломала столько жизней.

— Если это была любовь, то я отказываюсь от нее! — Теперь в голосе Аривии были слышны слезы. Она плакала. Плакала и злилась. — Если любовь к такому приводит, то зачем она есть?!

Эмельда посмотрела на плачущую девушку. К этому моменту она больше не могла стоять на ногах и упала на колени, закрыв лицо руками. Больше она не наблюдала за ведьмой, только плакала и без конца повторяла вопрос «почему». Сердце ведьмы сжалось. Больше всего она хотела обнять свою подопечную, прижать к груди и, приглаживая волосы, успокоить ее, но она больше на это не имела никакого права. Она и раньше не могла этого делать, но слишком прониклась к девочке и не могла оставить ее одну, пусть в ее одиночестве была виновата она сама. Сейчас в этом уже не было никакого смысла.

Вместе с этим Эмельда думала над сказанным Аривией. Любила ли она Лота на самом деле или просто желала им обладать, свыкнувшись с мыслью, что он будет с ней? Если любила, то почему поступила так? Эмельда снова и снова думала об этом, пока Аривия плакала рядом.

Так они и остались, пока темнота вокруг не стала рассеиваться.

***

Прошло около пятнадцати минут с того момента, как прошло последнее землетрясение. Все это время и король, и сам Меркурий сидели молча, не шелохнувшись, словно они еще принимали у себя бал и держали лицо перед множеством гостей. Только по истечение времени король нарушил это молчание:

— Все закончено. — Он поднялся своего трона, расправляя полы мантии. — Теперь можно идти.

— Куда? — решился на вопрос принц.

— В лучшее будущее.

Больше Салмат ничего не сказал. Он сошел с помоста и двинулся куда-то за трон. Меркурий последовал за ним. Все это время он то и дело размышлял о происходящем, о Корниане и Джине, о пропавшей Аривии, о странном поведении своего отца и королеве. Все это было взаимосвязано, он понял это давным-давно, но каким образом? Единственный вывод, к которому принц пришел, заключался вот в чем: Корниан и Джин что-то знали, но даже они не понимали, что к чему; Аривия обладала способностями и вместе с тем была неожиданно восстановлена в статусе, утраченном пять веков назад, и все это надо было держать вместе; причастность отца была очевидна, как солнце в ясный день; а вот королева... Меркурий был почти уверен: главный знаменатель здесь заключается именно в королеве. Ее исчезновение вместе с принцессой говорило само за себя. Тем более теперь, когда перед ним открывается завеса тайны.

Из размышлений его вытянул жуткий скрип. Очередной механизм явил ему и королю скрытый ход в стене. Сомнений не было: именно через этот ход пропали королева и Аривия, а суматоха после выключения света помогла скрыть шум скрипучего механизма.

— Здесь всегда был этот проход? — невпопад спросил Меркурий, точно зная: конечно, всегда.

— Все секретные ходы — наследие нашего с тобой прапра, — ответил Салмат с несвойственной ему усмешкой. — Нам стоит быть ему благодарными.

Принцу не понравилось это высказывание.

— За что? За то, что убил Первого короля и его жену, оставив свою собственную племянницу сиротой?

— Если бы он знал о том, что она выжила, то наверняка бы приютил ее. — Король выдержал паузу, прежде чем еле слышно добавил: — Особенно если бы прознал про ее способности.

Последние слова Меркурий хорошо расслышал, несмотря на все тот же механизм, который закрыл за ними двери, как только они оказались внутри. Теперь парню было предельно понятно: способности Аривии имели значение и не малое. Но главный вопрос оставался: для чего?

— Ты мне до победного ничего не расскажешь? — решился все-таки узнать Меркурий, шагая по едва освещенному искусственными лампами. Это явно было нововведение, и было оно не везде. Достаточно было вспомнить проход в кабинете капитана Ороса.

Салмат остановился, и принц чуть не врезался в него, но все-таки сумел остановиться, не прикоснувшись к отцу. В замке излишние прикосновения были чуть ли не под запретом, поэтому для Меркурия любой физическое сближение с королем было равносильно опасности.

Повисло неловкое молчание. Салмат просто остановился, но не стал поворачиваться или что-то говорить. Он размышляет, подумал Меркурий, думает, можно ли сейчас все рассказать сыну. Парень терпеливо ждал и надеялся на утвердительный ответ. В конце концов, сколько можно было играть в кошки-мышки с собственным сыном?

— Когда твоя Меллис заболела, все из рук вон пошло плохо во дворце и за его пределами. Когда она умерла, я умер вместе с ней.

Голос короля звучал твердо, но отчего-то Меркурий был уверен, что в лице он не мог не поменяться, поэтому продолжал стоять к нему спиной. Сам принц весь натянулся, как струна, и задержал дыхание, боясь нарушить этот момент. Это был первый раз, когда они с отцом говорили о матери с момента ее смерти.

— Все валилось из рук, я почти не спал, — продолжил король со вздохом. — Тогда наша власть была под вопросом. Я забыл про все дела в королевстве. Даже ее похороны не мог никак организовать, пришлось сбросить это на других людей. Тогда мне ничего не хотелось, кроме того, чтобы лечь с ней в могилу и уснуть. Навсегда.

Сердце глухо колотилось где-то внутри, но Меркурий его как будто не ощущал вовсе. Внутри него образовывался новый образ отца — ранимый и человечный. Мужчина всегда представал перед ним каменной непробиваемой стеной, но сейчас... Сейчас что-то переменилось, и принц не узнавал в этом человеке короля. Теперь он больше походил на отца.

— Но у меня еще был ты — все, что осталось от Мелисс.

Меркурий не знал, как на это реагировать. Что-то было не так, и это «что-то» заключалось в новой королеве. Парень чувствовал, что сейчас этот неожиданный рассказ отца должен дойти и до нее.

— Знаю, ты меня презираешь за все, что я делал, за наши отношения, за Лиот, — сказал Салмат и, наконец, повернулся лицом к сыну. В искусственном свет ламп принц заметил в уголках короля блестящие капельки слез, которые окончательно выбили почву у него из-под ног. — Но, поверь мне, Лиот — наше с тобой спасение и будущее.

После этого Салмат развернулся и продолжил свой путь в неизвестность, не сказав больше ни слова.