продолжение 4 главы
Володя ехал в такси и не знал, на кого больше злился. На Машу, которая так не вовремя оторвала его? На чужой скандал, участником которого он теперь стал? Или на самого себя — за всё, что позволил и хотел позволить Игорю с собой сделать?
Он пытался выкинуть из головы навязчивую мысль о том, что, получая удовольствие от причиняемой боли, с помощью этих унизительных ударов хотел избавиться от воспоминаний. Хотел ими выбить из сознания самое ценное, что было в его жизни, самое дорогое. Юру. И паршивее всего было то, что у него это получалось — в какой-то момент он оборвал связь, смог заглушить тот далёкий голос. Он почти опустился до того, чтобы позволить другому человеку, не Юре, овладеть собой, заменить и предать Юру.
Маша ждала его у метро, прячась под зонтиком. Понуро опустив голову, она нервно теребила ткань длинного тёмного платья. Володя удивился — она будто бы смущалась, хотя ещё двадцать минут назад, по телефону, казалась крайне напуганной.
— Что произошло? Рассказывай, — с ходу начал Володя, подойдя к ней. — Ты оторвала меня от очень …
— От чего бы я тебя ни оторвала, это важнее! — перебила его Маша, вскинув на него уверенный взгляд.
Володя удивился такой быстрой смене её настроения.
— Пойдём, — приказала Маша.
«И что ж мной сегодня все помыкают?» — буркнул про себя Володя, послушно шагая следом за ней.
— Куда мы идём?
Они спускались по Сумской. Отсюда ещё минут двадцать, и можно было бы дойти до дома Толи. Но почему Маша пошла пешком? Тем более в дождь.
— Маш? Ты меня слышишь вообще? Что там с Димой, Толей и его отцом?
Она резко остановилась возле филармонии, взглянула на двери, нахмурилась и вновь перевела строгий взгляд на Володю. Он даже предположил, что, возможно, окончательно рехнулся и Маши на самом деле тут нет — она ему или кажется, или снится. Иначе с чего бы вечно неумолкающая Маша ему не отвечала?
— Володя… — твёрдо начала она, но так и не договорила. Протянула к нему руки, застегнула верхнюю пуговицу на рубашке. Володя внутренне вздрогнул от мысли, что буквально час назад эту же пуговицу расстёгивал Игорь.
Вдобавок поправив ему волосы, Маша сказала:
— Просто пойдём внутрь. Я… мне правда без тебя не справиться.
Маша явно темнила, и Володя решительно не понимал, чего она добивалась.
Не говоря больше ни слова, она взяла его под руку и уверенно подвела к дверям филармонии. Толкнула их, с усилием потянула за собой Володю.
Стук её каблуков гулким эхом разнесся по пустому холлу старого здания.
— Маша, какого чёрта? — зло выругался Володя, и эхо тут же повторило за ним. Понизив голос, он прошипел: — Я же говорил тебе, ты обещала…
— Я ничего тебе не обещала — это раз, — таким же шёпотом ответила она, ещё крепче схватив за запястье. Володя, впрочем, не упирался. — А во-вторых, я всё выяснила — Конев...
Она не договорила. Перед ними, как чёртик из табакерки, появился работник театра:
— Соблюдайте, пожалуйста, тишину. Вы опоздали, концерт уже идёт. — Из-за высокой вычурной двери, ведущей в зал, действительно слышалась музыка — одинокой скрипке аккомпанировало фортепиано.
— Извините, пожалуйста, — пролепетала Маша, суетливо роясь в сумочке. — Вот, — она протянула билеты, — пустите нас?
Капельдинер тяжело на них взглянул, нахмурившись, посмотрел билеты.
— У вас крайние места в десятом ряду. Обойдите с левой стороны, — и приоткрыл перед ними двери.
На Володю обрушились звуки музыки. Он сделал шаг в зал, лишь мельком заметив на сцене силуэт мужчины во фраке, стоящего спиной к залу. Маша схватила Володю за руку, со всей своей женской силой сжав его ладонь, будто понимая, что он может развернуться и уйти. Она потянула его за собой, на цыпочках пробираясь между рядами.
Места оказались не ахти какими — крайние в ряду, достаточно далеко от сцены. А Маша ещё и уселась у прохода, будто стараясь преградить Володе путь к отступлению.
Володя рассеянно рассматривал зал, намеренно не глядя в самый центр сцены, чтобы не замечать дирижёра. Поразился величественно возвышающемуся вдоль стены органу — Володя никогда раньше тут не был и не видел такого инструмента. Но сегодня органу предстояло молчать. На сцене под ним расположился небольшой оркестр: духовые, смычковые — Володя в этом не разбирался, — всего где-то двадцать музыкантов. Пока играла только скрипка — из-под смычка лилась медленная, спокойная мелодия. Ей аккомпанировал рояль, стоящий в углу сцены — белый, красивый. А позади него — небольшой хор у нескольких микрофонов. Ещё один микрофон стоял перед роялем, но за ним пока никого не было.
Проморгавшись, Володя наконец посмотрел в центр сцены. Будто в замедленной съёмке, молодой мужчина грациозно выводил дирижёрской палочкой узоры в воздухе. Будто нажимая невидимые кнопки перед собой, легко касался их, и музыка, льющаяся из инструментов вокруг него, на самом деле возникала из этой палочки.
Володя всмотрелся в его спину. Стройный, высокий. Полы фрака прикрыли ноги почти до колен. Изящные руки. Тёмные волосы.
Таким мог бы быть Юра. Но таким же мог бы быть и кто угодно другой.
Могла ли Маша привести сюда Володю просто так, не будучи уверенной? Он ведь сказал ей вчера, практически приказал не давать ложных надежд. Она же его поняла… А поняла ли?
Володя прищурился, пытаясь разглядеть мельчайшие детали. Но сам себя осадил — двадцать лет прошло. Люди меняются, внешность людей меняется… Вот только…
Володя упёрся взглядом в затылок дирижёра. Тёмные непослушные волосы. Настолько непослушные, что злосчастный хохолок — приглаженный, уложенный, наверное, гелем, — всё равно торчал.
Юра…
В глазах всё поплыло. Вдруг стало тихо, музыка оборвалась, казалось, даже сердце замерло. Володя не мог оторвать взгляда от некогда столь любимого Юриного затылка.
Он выдохнул, почувствовал такое всепоглощающее, такое яркое и реальное счастье, будто вернулся далеко-далеко назад, в самое светлое время его жизни.
Но это ощущение продлилось лишь мгновение. Следом на Володю обрушился шквал воспоминаний — он аж вжался в спинку зрительского кресла.
На сцену под завершающий симфонию плач одинокой скрипки вышел хрупкий красивый юноша, грациозной походкой приблизился к микрофону, глубоко вдохнул. А когда музыка замолкла окончательно, он запел. В полной тишине зазвучал сдавленный, надломленный голос.
Будто впав в прострацию, Володя смотрел прямо перед собой, но не видел ни сцены, ни происходящего на ней. Он видел Юру — юного счастливого Юру, сидящего на детской карусели среди белого пуха одуванчиковой поляны. Увидел, как пушинки кружат в воздухе, попадают ему в рот — он плюётся и смеётся, машет Володе рукой.
Дирижёр на сцене слегка повёл палочкой в воздухе, голос солиста окреп и усилился.
А в голове Володя увидел своё отражение в зеркале — совсем юное лицо, очки в роговой оправе, отчаяние в глазах, кривящиеся от злости губы. Желание ударить по этому лицу, разбить к чертям зеркало, только бы избавиться от монстра внутри себя — того, что так настырно подбрасывал в Володино сознание грязные и плохие видения.
А следующим кадром — руки над парящим котлом. Запотевшие стёкла очков — ничего не видно перед собой, только жар, только приятная, отрезвляющая и одновременно пьянящая, боль в руках.
«Перестань, что ты делаешь? — Юрины руки — изящные пальцы пианиста, гладящие его мокрые покрасневшие ладони. — Зачем? За что ты так с собой?»
И ещё один образ по нервам — Юрины колени. Они такие холодные, Володя отогревает их своим дыханием, целует украдкой и улыбается, чувствуя, как Юра вздрагивает от его прикосновений.
«Ты — самый лучший, ты — самый хороший человек. Это я плохой, это я виноват, не ты…» — шепчет он.
На сцене дирижёр взмахнул рукой, слегка скрестив пальцы. Пианист заиграл незамысловатую мелодию, но Володя услышал плеск речной воды.
В вечерних сумерках горит Юрино лицо — отблесками пионерского костра. Беспросветная грусть в его глазах на контрасте с улыбкой на губах — тоже грустной, но такой родной.
«Пусть хотя бы так улыбается, пусть просто улыбается всегда».
Но тут же в этих глазах появляются слёзы. Солнце окончательно закатывается за горизонт, по плечам ночным холодом бегут мурашки.
«Что бы ни случилось, не потеряйте себя», — дрожащим голосом Юры звучат строчки, записанные в тетради. Володя смотрит на него — Юра плачет, и сердце сжимается оттого, что они сейчас и здесь прощаются. А собственный внутренний голос повторяет: «Навсегда, мы прощаемся навсегда».
Солист тянул низкую ноту, её подхватил хор, не перебивая ведущий голос, а наполняя его силой. Они пели на неизвестном Володе языке, он не понимал слов, но это было и не нужно — он знал, о чём поёт этот тонкий нежный голос.
В памяти вспыхивают лица — одно за одним. Нахмуренный лоб отца, волнение в глазах мамы, её дрожащие губы.
«Не переживай, мы во всём разберёмся», — неуверенный мягкий голос.
И ещё одно лицо — деланно вежливое, сразу вызывающее подозрения и желание спрятать взгляд.
«Расскажи, что тебя беспокоит?»
Липкий страх, неуверенность, стыд. Слова, которые нужно сказать, застревают в горле, их приходится давить из себя:
«Я болен… Я хочу вылечиться от этого…»
«Так от чего? У меня широкий профиль, я работаю с разными расстройствами».
«Я испытываю тягу… кхм… сексуальное влечение к мужчинам».
Дирижёр резко взмахнул рукой.
Смычки легли на струны — заплакали сразу несколько скрипок, загудели виолончели. Солист и хор присоединились к оркестру.
«Ты должен долго и внимательно рассматривать эти фотографии, ищи, что тебе в них нравится, не думай ни о чём, кроме этих женщин, и постарайся получить удовольствие».
Володя принимает из рук врача стопку фотографий, опасливо переворачивает верхнюю, видит обнажённую женщину. Красивая обложка, гнилое содержание, будто червивое яблоко. Володе кажется, что в его ладонях копошатся личинки, хочется отбросить эти фотографии, но нельзя.
И тут же перед глазами снова возникает Юрино лицо — неуверенный взгляд, живой интерес в глазах.
«Знаешь, я у отца в запрещённом журнале как-то видел, что женщин… Знаешь, их можно не только как обычно, а ещё по-другому… Ну, Володь, я же у тебя как у друга спрашиваю, мне же просто любопытно…»
Вступили духовые — резко и внезапно прокатились по залу шквалом эмоций так, что зашлось сердце. Солист взял высокую ноту, хор усилил её, а на Володю обрушилось самое мерзкое воспоминание, которое он долгие годы пытался похоронить глубоко внутри.
«У меня ничего не получается».
Врач смотрит на него, нахмурившись, задумчиво чешет подбородок.
«Значит, пойдём на крайние меры».
Володя согласен на всё.
Врач раскладывает перед ним снимки обнажённых мужчин. Володя отводит взгляд.
«Смотри!» — приказывает врач.
Володя смотрит и ощущает, как закатывают рукав рубашки. В нос бьёт запах спирта, тонкая игла входит под кожу.
«Сейчас будет тошнить. Продолжай смотреть», — говорит врач и ставит перед Володей эмалированный таз.
Володя смотрит. Изящный изгиб бицепса, впадина под ключицей, сильная шея, щетина на подбородке, уложенные светлые волосы. Модель. Володе нравится тело, но не нравится лицо. Он отводит взгляд — ему не хочется смотреть. Он чувствует, как его начинает мутить.
Под закрытыми веками видится совсем другое лицо. Любимое, застывшее в памяти на всю жизнь. Его тонкие губы, которые так хочется целовать, что нет сил сдержаться. И это лицо так близко, и с губ Юры слетают признания. Так настойчиво обнимают руки, так отчаянно пальцы цепляются за плечи.
«Пожалуйста, Володя. Если мы не сделаем этого сейчас, не сделаем никогда. Это последний наш день, я хочу тебя запомнить, ты единственный».
Володя в своей отчаянной фантазии целует его, такого красивого, такого родного, а над ними — огромный, как небо, купол ивы скрывает их от всего мира.
Володя падает на колени перед тазом. Тошнота подкатывает к горлу так резко, что он не успевает отогнать свою прекрасную фантазию. Его рвёт, он чувствует, как по щекам от мерзости и напряжения текут слёзы, а под закрытыми веками в этот момент улыбается Юра.
Прогремели финальные аккорды, оркестр затих. В наступившей тишине угасал голос солиста, медленно отходящего всё дальше и дальше от микрофона.
Володя уставился в Юрину спину — живой, настоящий. Реальный. Юра здесь.
Володя почувствовал, как к горлу подкатила фантомная тошнота, а голова пошла кругом. Нет. Он не должен оставаться здесь.
Володя резко поднялся, грубо толкнул Машины ноги, проходя мимо неё. Краем глаза уловил, что Маша попыталась схватить его за подол пиджака, но вырвался и бросился прочь из зала. Хватит с него!
Выбегая из здания филармонии, на ходу диктуя адрес диспетчеру такси, он повторял одну-единственную пульсирующую в голове мысль: «Сбежать, оказаться как можно дальше отсюда, сейчас же».
Он догадался, чего хотела Маша, но не мог позволить себе предстать перед Юрой после всего, что сделал. После того, как предал его и продолжал предавать столько лет. Даже сегодня — пусть и не по своей воле, пусть и не зная, что идёт на его концерт… Он явился сюда, даже не отмывшись от Игоря! С красными полосами на спине под рубашкой — от ударов, которыми хотел заглушить память о Юре! Он не имел никакого морального права даже говорить с ним теперь.
И, сидя на заднем сиденье такси, рассматривая улицы города, по которым он всё дальше и дальше уносился от Юры, Володя продолжал убеждать себя в этом.
Внутренний голос был прав. Того Юры больше нет. Тот юный Юрка, которого Володя любил двадцать лет назад, давно исчез. И сейчас там, на сцене, дирижировал оркестром совершенно другой мужчина. Мужчина! Молодой, талантливый, красивый мужчина, а не юный, неопытный и до трепета прекрасный Юрочка!
Этот Юра изменился, он уже давно уехал от той жизни, которая когда-то была у него здесь, в этом городе.
В зале на концерте было много людей. Значит, его знали. Значит, Юрину музыку слушали в Харькове. И, скорее всего, Юра не впервые приезжал сюда с концертом. Но он не искал Володю! Потому что если бы искал — пришёл бы под иву и обязательно нашёл бы.
А если Юра не искал с ним встречи, значит, не хотел её. И тогда Володе тоже не стоило её искать. Им нельзя было встречаться, тем более сейчас.
Тем более с таким Володей. Он предал его тогда, в прошлом. Он оттолкнул его, несмотря на то, что обещал больше никогда не отталкивать. Он предавал его все последние двадцать лет: лечился от него, пытался вытравить из памяти, из сердца, забыть. Заменить другими.
Он не посмел бы посмотреть теперь Юре в глаза.
Уже выезжая из города, Володя попросил таксиста остановиться возле аптеки. А по возвращении домой, забыв о предупреждении Игоря не превышать дозу, закинул в себя сразу две таблетки.
Насыпав корма Герде, он кое-как стянул с себя пиджак, бросил его на пол у кровати. На рубашку и брюки сил уже не
хватило — Володя просто упал лицом в подушку.
Почувствовал, как в руку, свисающую с кровати, ткнулся мокрый нос. Герда грустно скулила, требуя ласки. Володя, ощущая, как начало мутнеть сознание, слепо погладил её по голове.
— Всё хорошо, девочка. Завтра всё будет хорошо…