2 продолжение 5 главы
Сон не шел. В голове шумели мысли.
Юра в его доме - спит на его диване. Хотелось встать, выйти из спальни и проверить - правда ли? Не привиделось ли? Но нужно было спать.
Володя и так уже пропустил целый день работы. Хорош начальник, Брагинский завтра ему плешь проест, что бросил одного на передовой. И не поспоришь - на Володе вся ответственность, это его бизнес, его компания и его деньги.
Но, вообще-то, он не жалел. Он согласился бы ещё пару раз пережить безумие последних дней, пожертвовал бы работой и деньгами, если бы в итоге его ждала встреча с Юрой.
А о чём думал Юра, глядя на Володю? Каким его видел? Да, выглядел он сегодня не самым лучшим образом. После долгого полунаркотического сна, с кругами под глазами, бледный, растрепанный, нервный... Стоило ли всю жизнь быть педантом, всегда следить за фигурой и внешним видом, чтобы в один из самых важных дней предстать перед столь значимым для него человеком вот таким.
Володя даже нервно хохотнул.
Нужно было заставить себя уснуть. Но без таблеток - это бесполезно. Володя и раньше-то не спал без снотворного, к которому в итоге привык... А с такими эмоциональными качелями уснуть без него точно не выйдет.
Но вчерашний препарат после прошлой ночи не вызывал доверия. Вдруг его опять вырубит так, что и выстрел из пушки не разбудит?
Он снова ухмыльнулся, глядя в потолок. Действительно - весело будет Юре, когда он не сможет утром его растолкать...
Володя дотянулся до тумбочки, пошарил рукой в ящике, нашёл блистер старого снотворного. Разочарованно бросил его обратно - пустой.
Отвернувшись от двери, с головой укрылся одеялом. Спастись от мыслей это не помогло, к тому же от соприкосновения с постелью заныли спина и ягодицы.
Всё должно было быть по-другому. Он должен был дождаться окончания вчерашнего концерта, должен был пробиться за кулисы, в гримерку или черт его знает, что там у дирижеров есть. Постучаться, войти, аккуратно прикрыв за собой дверь... Сказать: «Привет, Юра. Это я, помнишь? Лето восемьдесят шестого, пионерлагерь под Харьковом. Я был там вожатым. Мы любили друг друга...»
И все было бы значительно легче, проще. Не будь ещё тогда горящих огнём полос на спине, и дикого стыда, и полубезумного состояния...
Всё должно было быть по-другому ещё двадцать лет назад. Он не должен был отталкивать Юру и предавать его. Должен был понять, что это никакая не «болезнь», а любовь. Должен был ценить чувства - и свои, и Юрины, позволить ему приехать в Москву тогда. Ведь стоило бы только его увидеть - наверняка возмужавшего за два с лишним года, но все такого же родного и любимого... И всё - не было бы между ними километров и зря прожитых лет, не было бы срывов, обожженных рук и отметин на спине.
Потому что был бы Юра.
Или нет? Или они вскоре разрушили бы отношения, расстались навсегда, не желая больше видеть друг друга, и у Володи в гостиной сейчас было бы пусто?
Володя сдался. Он не мог отключиться, не мог перестать думать.
Он достал блистер с таблетками Игоря, вытащил одну, с трудом разломил и сунул половинку под язык. Во рту разлилась невыносимая горечь. Володя попытался проглотить, но от едкого вкуса горло свело спазмом. Запить бы...
Он тихонько спустил ноги на пол, аккуратно сел на кровати, нашарил на тумбочке очки. Приоткрыв дверь спальни, шагнул в гостиную. Думая о том, лишь бы не разбудить Юру, сразу и не заметил тусклый свет ночника.
А когда заметил, ощутил, как внутри все леденеет.
Юра сидел на диване, смотрел на него странным взглядом, а на его коленях лежала раскрытая старая тетрадь - «История болезни».
Володя сдержал порыв тут же рвануть к нему, забрать тетрадь, порвать её или лучше - сжечь, бросив в тлеющий камин. Но застыл. Вгляделся в лицо Юры, пытаясь прочесть на нём понятные эмоции: хотя бы злость или, может, обиду. Жалость, в конце концов. Володя не понимал его взгляд. Он был нечитаемым и таким тяжелым, что хотелось отвернуться.
Володя опустил голову, быстро дошел до кухонного стола, налил себе воды и сделал пару глотков. Вцепился пальцами в край столешницы, зажмурился.
Под закрытыми веками мелькали страницы тетради. Он не открывал её уже много лет, но записи оттуда въелись в память пятнами стыда.
Рецепты успокоительных препаратов, направления на ложные обследования к лжепсихиатрам. Записи, которые он вёл по наставлению врача: что красивого и хорошего он видел в девушках, с которыми специально знакомился, и что плохого - в увиденных парнях. Эротические фотографии женщин и его «успехи» с ними.
Сейчас, спустя много лет, Володя понимал, что всё это - чушь. Глупость, шарлатанство. Какого чёрта он вообще хранил эту тетрадку, почему не выбросил её, как только забрал из родительской квартиры? Почему, в конце концов-то, просто не спрятал тетрадь, раз уж принёс домой? Как умудрился попросту забыть о ней?
И в итоге её увидел Юра! Да, он уже знал из писем, как Володя «лечился», но в этой тетради было описано в подробностях каждое его действие.
Он сделал усилие над собой, повернулся и снова посмотрел на Юру. Не удивился бы, если бы того уже не оказалось в гостиной. Но Юра стоял в паре метров от него, будто боясь приблизиться.
- Прости, - сказал виновато, сделав шаг навстречу. - Я не имел права читать это, просто я подумал, что это наша тетрадь из капсулы, обложка такая же... я взял её, а листы распались, выпала фотография, я стал собирать...
Володя покачал головой.
- Всё нормально. Сам виноват, что разбрасываю вещи где ни попадя.
Он ожидал услышать что угодно, но не вину в голосе Юры. Злость, презрение, но не этот мягкий неуверенный тон.
- Ты не злишься? - уточнил Володя.
Юра сделал еще шаг, встал напротив него. Вздохнул:
- Злюсь. Ты даже не представляешь, как злюсь. Только не на тебя. На общество, которое полжизни внушало, что ты ненормальный. На взрослых, которые хотели тебя «вылечить». На страну, в которой существование таких врачей вообще было возможно. И на себя. Потому что меня не было рядом.
- Нет, Юр, не надо. Не говори глупостей. Это я тогда запрещал тебе приезжать, я был таким идиотом...
Юра грустно улыбнулся.
- Мы оба хороши. Но я должен был приехать и вытащить тебя. А я...
«Вытащить» - какое правильное слово. Тогда Володя сам себя утопил, отрезал единственную нить, за которую мог бы ухватиться, а потом, идиот, жалел об этом полжизни.
Он повернулся боком к Юре, присел на край стола, посмотрел на свернувшуюся у камина Герду. Собаке что-то снилось, она пару раз проскулила во сне, дёрнула хвостом.
Внезапная паника, охватившая его пару минут назад, отпустила. Какой же всё-таки Юра добрый. В этом он остался прежним, не изменился. Вечно себя очернял, а Володю - оправдывал.
«Ты не можешь быть неправильным, это я плохой, а ты - самый лучший». Интересно, продолжил бы он делать так, узнай про все те вещи, которые Володя допускал и сейчас...
И эта мысль вдруг материализовалась, будто вселенная услышала его и решила еще раз поиздеваться.
- Володя... - обеспокоенно сказал Юра. Протянул руку, дотронулся до его обнаженного плеча. - Что это?
Володя дернулся, ощутив прикосновение прохладных пальцев. Он спал в майке, а выходя из спальни, ничего не накинул на себя. И Юра увидел красный след на ключице.
- Да так, ничего... - Володя сбросил его пальцы, прикрыл ладонью кровоподтек на шее.
- Как это «ничего»? - В голосе Юры слышалась тревога. - У тебя кожа содрана, ты хоть чем-то обработал её?
- Юр, брось, само заживёт.
- Не брошу! - упёрся тот. - Где у тебя аптечка?
На мгновение вспыхнуло раздражение, но Володя сдержался - не хватало еще срываться на Юре. Он ведь просто проявил заботу, но Володя привык заботиться о себе сам, тем более когда дело касалось подобных «болячек».
- Хорошо, сейчас. - Он дошел до шкафчика у дивана.
- Давай я сам. - Юра взял аптечку у него из рук. - Сядь.
Володя присел на край дивана, отвернулся к окну. Под руку подвернулась чёрная тетрадь. Володя покосился на «Историю болезни» так, будто там лежала не бумага, а свернувшаяся кольцом змея.
Юра подумал, что это их лагерные записи: сценарий спектакля, заметки и напутствия друг другу. Но той тетради уже давно не существовало. Володя как наяву вспомнил яркий огонёк, пожирающий истлевшую бумагу, когда в девяносто шестом он пришел в оговоренную дату под иву и не встретил там Юру.
Володя сидел на берегу реки, выдирал один за другим листы, сворачивал их, чиркал зажигалкой и наблюдал, как медленно сгорают слова: строки сценария, реплики героев, несбывшиеся напутствия: «Что бы ни случилось, не теряйте друг друга», - всё равно уже потеряли. И как сгорает самое главное имя, написанное на полях с ошибкой: «Юрчка».
Потом он, конечно, пожалел. В приступе тоски по прошлому он сжег часть того, что от этого самого прошлого осталось.
Юра шуршал чем-то в аптечке, а потом подошел к нему со спины. Упёрся одним коленом в диван. Володя наблюдал в отражении черного окна, как уверенным движением Юра льет на ватный диск перекись водорода, аккуратно обрабатывает поврежденную кожу. Сначала было холодно, потом - защипало. Володя скривился от неприятного ощущения, поймал в отражении легкую улыбку Юры.
Затем в нос ударил резкий травяной запах - Юра открыл тюбик с заживляющей мазью. Володя замер, наблюдая за его рукой.
Мягко и нежно Юра коснулся его шеи подушечками пальцев. Почти невесомо провел по коже, с лёгким нажимом спустился к ключице. Володя не почувствовал боли, только трепет. И услышал, как громко стучит собственное сердце.
Юра смотрел ему в лицо - в отражении. Внимательным серьезным взглядом, который контрастировал с полуулыбкой на губах.
- Это сделал «кто-то неважный»? - произнес он так тихо, что Володя и не понял, вопрос это или утверждение.
Он не знал, что ответить - да и какая разница, правду он скажет или соврет?
- Да.
- Зачем?
Этот вопрос поставил в тупик. Если бы Юра спросил «За что?» или «Почему?», но он будто бы догадался...
- Я сам попросил.
Юра промолчал. Только вздохнул и покачал головой.
Несколько минут, пока Юра осторожно обрабатывал его ссадину, показались Володе как минимум часом.
- Еще где-то надо? - спросил Юра, закончив с шеей. Попытался приспустить лямку майки, задел пальцами кожу на спине. Володя скривился, резко развернулся к нему лицом.
- Не надо, - попросил он, удивившись, как прозвучал собственный голос - почти умоляюще.
«Я не хочу, чтобы ты это видел».
«Я не вынесу, если ты увидишь».
Юра возвышался над ним, упираясь коленями в диван. Володя замер, глядя прямо ему в глаза. Столько всего смешалось в них: страх, переживание, сожаление, вина, понимание. А глаза - карие, большие, такие красивые, такие родные. У Юры дрогнули губы, будто он хотел что-то спросить, но промолчал.
Он протянул к Володе руку - медленно, нерешительно. Подцепил двумя пальцами очки, снял их, отбросил на подушку.
- Юра, боже мой, Юра... - выдохнул Володя и уткнулся лицом в его плечо. Хотел сказать что-то еще, но запутался в мыслях, утонул в терпко-сладком аромате его одеколона, провалился в незнакомый, но такой желанный запах - Юрин.
И почувствовал, как Юра аккуратно положил одну ладонь на его здоровое плечо, а второй погладил по волосам. Его окутало таким нужным сейчас теплом.
Юра касался его волос, перебирал пряди. Тихо дышал в макушку.
- Как же ты страдал. Если бы я только знал, Володя... Как много мы потеряли, - прошептал Юра.
Наслаждаясь теплом и нежностью Юриных рук, Володя закрыл глаза. Казалось, время перестало существовать для него - спустя пять минут, а может, спустя час, он начал проваливаться в сон. Вскоре Юра тихонько шевельнулся - краем сознания Володя ощутил, как его аккуратно укладывают на диван. И, едва голова коснулась подушки, он уснул.