Соловей

4 августа

Девушка стоит и смотрит куда-то вдаль. Она шепчет сквозь слезы одно и тоже: не оставляй, я сделаю, что захочешь. Не бросай, я послушаю тебя во всем. Только не оставляй, не бросай! Сделаю, что захочешь.

Я перевожу взгляд и замечаю Давида. Он суровый и непреклонный, смеется над ней, а затем развернувшись, уходит. Но я слышу отголосок брошенной фразы: сделаешь все? Тогда уйди из моей жизни навсегда.

Девушка кидается к мосту, я кидаюсь за ней, но перегнувшись через перила лишь вижу двух лебедей безмятежно плывущих по водной глади в разных направлениях.

Этот сон снится второй день подряд, а я все еще не могу до конца поверить в историю Давида. Он не такой как тот парень из рассказа.

В то утро мы с ним вышли из подъезда. Из машины так никто не показался, но Давид остался стоять у двери, пока я убегал, чтобы проследить, что никто не кинется вдогонку.

Тренировка в тот день была отвратительной. Я осекался и оступался на простых движениях. О телефонном звонке ни я, ни Инна Михайловна не заговаривали. Зато только и слышал, что упреки и оскорбления. На этот раз они не подстегивали и не вселяли уверенность, а угнетали. Впервые пришлось закончить репетицию раньше привычного.

Из всего этого хуже было только то, что я обнаружил как загубил одну из любимых рубашек красивого эвкалиптового оттенка. Хоть черный бархатный бант удалось спасти, а брошь-камея не разбилась.

Затем последовал один выходной день, и в каком-то порыве я пригласил Давида к себе, чтобы отблагодарить за тот вечер, но он отказался, сославшись на работу.

На следующий репетиционный день я вновь провалился.

7 августа

Две недели и отборочный тур. А меня сковал страх. После репетиций я застываю перед зеркалом и долго всматриваюсь в детали. Жилистый, как надо. Но одно плечо чуть выше другого, корявые ключицы, непримечательная улыбка, слишком худощавый. К чему еще могут придраться судьи на конкурсе? Да, сейчас все чаще смотрят исключительно на сам танец, не приплетая внешний вид. Главное техника, но выглядеть эстетично само по себе подразумевает половину уверенности в выступлении. И даже от природы обладая параметрами «классического» балетного мужского тела, я все равно подмечаю изъяны. Неужели, становлюсь хуже? Тогда не стоит и появляться на сцене, чтобы не подводить дедушку. У меня два варианта: выступить идеально или бросить все. Я морально не готов снести проигрыш. А что будет дальше, на самих соревнованиях? Выйду на сцену, не смогу сделать шагу и с позором провалюсь?

Десятки, может сотни выступлений за плечами, годы тренировок, но почему сейчас все так? Я не сосредоточенный, не собранный, не лучший. Я устал. Окончательно устал. Возможна ли перезагрузка или я иссяк навечно?

Хочется вновь беззаботно танцевать на крыше с Давидом, не взирая ни на что. Без ограничений и оценок. Для себя. Прислушиваясь в музыке, которая звучит изнутри, сливаясь с телом и душой.

Я вскочил с пола и, чуть не поскальзываясь на мокром полу после уборки, побежал в соседнюю студию.

- Давид, ты веришь в меня? – я задыхался от переживаний, и ели держался за дверной косяк, чтобы не упасть.

- Заходи, Соловей. – Давид прислонился к подоконнику, где стоял чайник и коробка с пакетированным чаем. - Что случилось?

- Мне нужен совет.

- Не думаю, что я тот человек, который тебе необходим. Но чем смогу, как говорится. – Он развел руки в стороны и предложил присесть.

Я прошел и занял единственный стул около стола. Давид заварил чай в единственной кружке и отдал мне.

- Конечно, я верю в тебя. Что тебя беспокоит?

- Все только и говорят, что я делаю все верно. Мама с сестрой подбадривают, но мне кажется они не верят. Я ничего без танцев не стою. – Тут я почти не сдержал слез. – Вдруг мой лимит профессионализма кончился? Такое возможно? Я никогда не боялся сцены. Волнение – это естественно, иначе тебя ждет полный провал, но я всегда с удовольствием выходил на нее. А теперь не знаю, что делать. Даже не знаю чего больше боюсь: провала или потом не прыгнуть выше своей головы. Показать предел. Понимаешь?

Давид присел на корточки передо мной, как тогда, на крыше. Во взгляде было столько нежности, столько света, точно говорил с младшим братом, которого только, что отругали родители. Он провел рукой по моей щеке, утирая предательские слезы. Почти невероятно, но мне не стыдно показать слабость пред ним. Наверно оттого, что Давид показал – в ней нет ничего постыдного. Я вспоминал как он беззвучно плакал на плече. И это было нормой. Без стеснений, так просто. Он доверял мне, а теперь я платил ему тем же.

- Наговорил так много, точно боишься всего и сразу. Но страх – норма. Провал – не конец. Сильные умеют не только побеждать, но и достойно принимать поражение. Каждый проигрыш заставляет двигаться дальше, но если «нет», значит ты недостоин танца. И если ты вдруг не пройдешь, то в этом нет ничего страшного. А вот если не пойдешь или проиграв больше не появишься на репетиции – ты трус.

Я кивнул головой и отпил чай.

- Спасибо. Я все понял. Такие простые истины, но я их не усвоил.

- Ты только из-за этого не веришь в себя?

На мгновение я задумался, но вместо ответа предложил:

- Давай потанцуем. Снова.

- Нет, Соловей, - проговорил он уверено и спокойно. - Это было один раз и больше не повторится.

- Почему? Разве ты не хотел бы вновь заняться балетом? Неправильно, что ты бросил его.

- Нет, Никита. – Удивило обращение по имени и я напрягся, отставив чашку в сторону. – Она горела балетом, прямо как ты. Вы очень похожи, и не только в этом. Даже внешне. Те же светлые волосы, изящество и красота. Я же занимался танцами просто усердно. Мне нравилось, но я раздумывал строить ли карьеру или нет. Поступать ли на высшее или нет. Она иначе, желала это всем сердцем, а я лишил ее великого будущего. И жизни, в которой она должна была все это осуществить. Я не имею права танцевать. Понимаешь?

- Может не так уж и здорово гореть чем-то. Наш век короток.

- Почему ты так говоришь?

- Просто однажды боюсь сгореть изнутри, выгореть дотла. Кажется, я уже работаю на пределе своих возможностей и скоро будет закат. И что тогда? Даже сейчас ощущаю – если не пройду на конкурс, то уже нет смысла заниматься, так и останусь посредственным. Я услышал твои слова, но не могу избавится от какого-то неприятного ощущения на душе.

- Тогда послушай еще: все танцоры или актеры проходят творческие пики и падения, на мгновение задерживаются на вершине славы, а затем, постепенно, падают вниз. Это тоже нормально. И пока идешь к цели, стоит продумать план на будущее, к отступлению. Пока есть время. Чтобы, когда наступит конец, ты не был оглушен, а просто взял и пошел по заданному пути. Стать тренером, сменить профессию или что-то в таком духе. Но тебе ведь всего лишь восемнадцать, и пока в твоих силах не угаснуть как можно дольше.

- Но я не хочу однажды проснуться всеми забытым, а если не построю карьеру, то и вспоминать будет некому. Это не для меня. Я не для того убиваю свою жизнь на танцы, чтобы потом быть тренером. Угаснуть так угаснуть. Но лишь когда буду гореть ярче всех. Устроить большой взрыв сверхновой? – я слегка улыбнулся, и положил свою руку поверх руки Давида.

- Не говори так. Ты молод и мой возраст кажется уже зрелостью, а люди за пятьдесят дряхлыми стариками, но это не так. Майя Плисецкая оставалась прекрасным хореографом и балетмейстером почти до смерти. Она столько всего сделала, столько талантов отыскала. Не ставь крест заранее.

- Я не думаю как ты и не вижу ничего прекрасного в старости. Лучше коротко, но блестяще, чем продолжительно и безмятежно.

- Эх, Никита, - вздохнул Давид, потрепав мои волосы. - И откуда в тебе это?

Я пожал плечами.

- Может ты пока не Сириус, но уж точно Альфа Центавра, - добавил он. – А дальше желание лишь сиять ярче и дольше. Поверь.