Соловей

8 августа

Черные пальцы, измазанные смолой, тянули ко мне свои острые когти. Тень играла злую шутку, вытягивая преследователя, заостряя черты и фигуру. Ровный, почти загробный голос говорил:

- Такие тонкие руки, точно лебединые крылья. Сильные, но их можно легко сломать одним неосторожным движением. И тогда, что от тебя останется?

Я выгнул спину в неестественной позе и закричал.

Следующая остановка – станция метро «Арбатская».

Разлепив глаза, я еще раз прослушал объявление на английском и выдохнул. Рядом пассажиры странно на меня покосили. Неужели я действительно кричал во сне? В неловкости я встал и перешел в конец вагона.

Из-за дождя, непрекращающегося почти двое суток, на улице начался настоящий потоп, поэтому при каждом шаге в тряпичных кедах неприятно чавкало. Ноги заледенели, а рубашка промокла настолько, что я не мог отлепить ее от тела. Выйдя из дому, зонт вырвало из рук и спицы прогнулись под первым же порывом ветра. Это был единственный зонт на всю семью. В таких делах мне везет, конечно.

Я заскочил в спорткомплекс с двадцатиминутным опозданием, но поднявшись на четвертый этаж, увидел, что студия все еще закрыта. Тогда пошел к раздевалке. Из нее как раз выходил Давид, я сразу заметил в руках ведро с мутно-красной водой.

- Ничего не случилось?

- Соловей, давай потом. Никуда не ходи сегодня, хорошо? И лучше отмени подработку.

- Опять брат той девушки? Что на этот раз? – Я подошел ближе и взял его за руку. – Я переживаю.

- Расписал стену угрозами. Просто не понимаю, чего он добивается такими мелкими поступками. Почему сразу не идет в нападение, а пытается запугать. – Давид выдохнул и осел на пол, опершись на стену. – Я устал, просто хочу, чтобы он убил меня скорей.

- Ты сам себя слышишь? Я не позволю тебе умереть. Тогда я не справлюсь, слышишь? Не справлюсь.

Давид легонько улыбнулся, когда я присел рядом и обнял меня.

- Эх, Никита. Откуда же ты такой взялся?

- А что такого? Если есть возможность спасти близкого человека, ты бы ей не воспользовался?

- С каких пор мы близки? – прошептал мне на ухо.

- Просто я думал мы друзья, нет?

- Друзья, Соловей. И какой план? – Давид вдруг провел руками по спине и отпрянул, вскакивая на ноги. – И чего мы расселись, скажи. Никита, ты же весь промок до нитки. Черт, заболеешь ведь. Быстро переодевайся и отдай одежду, я высушу около калорифера.

- Да, погодка не очень, - протянул я.

- Утром были дела, и я бы больше в пробке стоял, все равно бы не успел тебя забрать из дому, - начал оправдываться Давид.

- Ты и так не обязан отвозить. – Я поднялся, подхватил сумку и двинулся к раздевалке. – Позже договорим.

Вскоре я уже стоял у станка под громогласное:

- Спина! Нога! Спина! Нога! – Инна Михайловна стучала веером по всем местах, в которых ошибался. – Сколько еще раз повторять? Будто с ребенком занимаюсь. Тупица, - не выдержала она, когда я опять начал допускать неточности в связках, которые раньше выполнял превосходно. Я буквально не понимал, что со мной творилось.

- Я просто..., - заговорил я, но не знал, как продолжить, пытаясь найти оправдания глупым промахам.

- Шанжман де пье.

Подпрыгнув из V позиции, я опустился носком, затем пяткой, заканчивая движение деми-плие в V позицию. Кажется, отлично для такого движения, но Инна Михайловна так не считала:

- Мягче и эластичней! Ты должен быть менее грузным. А в тебя точно КамАЗ с камнями засыпали, что пол трясется. Как ты собираешься танцевать сегодня?

- Промерз немного, и голова кружится, сейчас приду в норму.

- Ты смотри мне, не простудись.

- Могу ли я позвать Давида на репетицию? – Я уселся под станком и заложил ноги по-турецки.

- Давида? – Инна Михайловна подняла бровь и хмыкнула.

- Давида Авраамовича, - исправился я.

- У него группа сейчас занимается. Притащили же детей в такую погоду, - последнюю фразу она буркнула себе под нос. – Соловей, мой дорогой, а не влюбился ли ты часом?

От неожиданности я приложился головой о железный станок и цокнул языком.

- Что? Это не так. Да и вообще я не способен влюбиться. У меня нет пола. Я есть танец. Раве не ваши слова?

- Тогда зачем тебе Давид?

- С ним легче сосредоточится, - промямлил я. – Извините, мне никто не нужен, я сам справлюсь. Не знаю зачем такое сказал.

- Тогда вставай. Времени совсем в обрез.

Как только я вышел после утренней репетиции из здания, передо мной замертво упала чайка со свернутой шеей.

В ушах стоял наставляющий голос Инны Михайловны: будь мужественным, но нежным, властным, но хрупким. Бросай вызов невозможному и трогай сердца людей взглядом.

Да уж, такого заплывшего и сонного взгляда даже птицы не выдерживают, куда уж до людей. Я поплелся к метро чтобы добраться на подработку.

Из-за ливня работы в доставке прибавилось, и я брал заказ за заказом. Здесь меня спасал дождевик. Но и свои минусы были: велосипед на прокат не возьмешь просто потому, что не видишь дороги.

К шести я так измотался, что ели держался на ногах. Грел лишь перевод на карточку денег, которых было на пару сотен больше обычного.

Но не успел я переступить порог раздевалки, как меня перехватила Инна Михайловна и по-матерински поцеловала в лоб, попеременно трогая то руки, то щеки.

- Да ты ж горишь весь! Иди давай домой.

- Но...

- Разворачивайся. Топай. – Она подталкивала меня к выходу, а я упирался, размахивая руками.

- Нет, я же не умираю, а на тренировке пропотею и станет легче.

- Кто здесь тренер? А ну, марш домой. Откажешься, сама отведу тебя как маленького ребенка и вручу лично маме.

- Ладно, только в туалет можно?

Инна Михайловна хмыкнула и немного подумав, отпустила.

- Узнаю, что остался – сниму с соревнований, понял?

Угроза, конечно, стоящая, но знал, что всего лишь сказанная сгоряча, да чтобы быстрей спровадить. Поэтому, выждав какое-то время, я открыл запасным ключом дверь студии и прозанимался там еще около часу, пока не понял, что совершил грубейшую ошибку.

- Инна Михайловна попросила приглядеть за тобой и выпроводить отсюда, но у меня была группа. Да, и я все же надеялся на твое благоразумие, Соловей.

От неожиданности и голоса Давида, я замер у станка. Пот буквально стекал по мне ручьями, бил сильный озноб, а дышал я через рот.

- С этим ничего не поделаешь, - пожал я плечами.

- Мой совет о подработке, ты, я так полагаю, тоже пропустил мимо ушей. – Давид прошел ко мне и отцепил руку от станка. – Давай, пошли.

- Я сам. Иди домой.

Не хватало мне еще до конца поездки слушать нотации, их и так сполна хватит от Инны Михайловны, если та прознает.

- Силком тащить? – Давид еще раз дернул меня, не на столько сильно, чтобы я не удержал равновесие. Тем не менее, тело посчитало это за грубую силу, и я завалился прямо на него. Глаза начали слипаться, а я продолжал падать. Бесконечно долго и невыносимо далеко.

- Прости... Я... Все в порядке, - шептал я, а в ушах стоял такой гул, будто звон сотен церковных колоколов на Пасху. Во мне точно образовалась брешь, через которую утекали все силы.

- Никита, Никита. – Давид тряс меня за плечи, прикладывал что-то холодное ко лбу, но я настолько устал, что не знал, куда подевалась вся воля. Не понимал как мозг посылал сигналы, а мышцы могли функционировать раньше. Я буквально не мог управлять своим телом. Оно отделилось от разума и лежала мертвым грузом на дощатом полу, слегка липким от газировки, которой я обливал паркет, чтобы не поскользнуться во время исполнения некоторых па.

- Приходи в себя, давай! – кричал он.

- Я тут, - наконец, выдавил из себя несколько жалких слов, чтобы успокоить не на шутку разволновавшегося Давида.

Он выдохнул и начал обмахивать меня какой-то тетрадью.

- Как ты меня напугал. Наверно высокая температура. Сначала вылечу тебя, а затем прибью. Ну и дурак же ты. Вот никогда не послушаешь. По-человечески вести себя не можешь, все через задницу у тебя. Лежал бы в кровати, да пил горячий чай, но нет, конечно, останусь ка я еще на вечернюю репетицию. Изведу себя окончательно. Какой я молодец. – Давид передразнивал мой голос, поглаживая по голове. Я опустил глаза, и с виноватым выражением лица смотрел в никуда. – Ладно, до машины дойдешь? – Я кивнул.

Три дня мне потребовалось, чтобы сбить температуру и начать хоть немного соображать. Еще три, чтобы окончательно оклематься и не засыпать после малейшей физической нагрузки. А таковыми считались: глоток воды, поднятие руки, мимолетная улыбка.

Давид приходил проведать меня все эти дни. Так, с небольшими перерывами, мы пересмотрели все фильмы Миядзаки. После которых во снах я видел себя то Хаулом, то Дзиро, и парил над пыльной Москвой. Он рассказывал о любимых книгах, которых я почти не читал из-за нехватки времени. Только если произведение не предполагало погружения в роль. Например, такие как Вронский или Ромео. И просто сидел, пока я отдыха, подогревал молоко, напоминал о лекарствах.

Хотелось притворяться больным вечно. Но конкурс не за горами.