Дай мне шанс умереть.

Школьные дни, казалось, обрели новый, устойчивый ритм. Звонки на уроки и с уроков, шумные перемены, домашние задания, которые они теперь иногда делали вместе за большим кухонным столом. И самым ярким моментом в этой рутине для Эльвиры стали короткие перерывы, когда она могла сорваться с места и пробежаться по коридору к кабинету биологии. Это стало их маленьким ритуалом. Она не всегда даже заходила внутрь, часто просто появлялась в дверях, ловила взгляд Эммы, обменивалась с ней парой слов или просто улыбкой. Это было как глоток свежего воздуха посреди учебного дня, моментальное напоминание, что теперь у неё есть точка опоры, есть дом, есть человек, который ждёт.
В тот день она, как обычно, на первой секунде перемены сорвалась с места, уворачиваясь от одноклассников и предвкушая, как увидит Эмму. Может, даже удастся схватить кусочек печенья, которое учительница иногда держала на столе для особо голодных посетителей. Дверь в кабинет была приоткрыта. Эльвира, уже нарисовав на лице улыбку, заглянула внутрь.

— Эмма? Можно?

Учительница сидела за своим столом, опершись локтями на столешницу и закрыв лицо ладонями. Поза была настолько красноречивой — усталость, граничащая с изнеможением. Рядом стояла полупустая кружка с остывшим чаем, а стопка тетрадей, которую она, видимо, проверяла, казалось, вот-вот рухнет на пол. Услышав голос Эльвиры, Эмма вздрогнула и резко выпрямилась, мгновенно надевая привычную, собранную маску. Но было поздно. Эльвира уже увидела то, что Эмма, вероятно, не хотела показывать: тени под глазами, чуть влажные ресницы и легкую дрожь в пальцах, которыми она поправила прядь волос.

— Эльвира, привет, — голос звучал приветливо, но натянуто, как слишком туго натянутая струна. — Что-то случилось?

— Нет, всё хорошо. Просто заглянула, — девушка сделала неуверенный шаг внутрь. — Ты как?

— Всё в порядке, — Эмма автоматически улыбнулась, и это было самое грустное, что Эльвира видела за последнее время. Улыбка не добралась до её глаз, которые оставались глубокими и потухшими. — шестой «Б» сегодня просто невыносим. Сказали, что лейкопластырь — это «клей для людей». Полчаса объясняла, что это не совсем так. Она произнесла это с попыткой шутки, но звучало это устало и печально. Эльвира кивнула, принимая объяснение. Да, дети могли вывести из себя кого угодно. Это было правдоподобно.

— Ну, эти оболтусы... Не принимай близко к сердцу.

— Стараюсь, — Эмма снова потянулась к кружке, но передумала и отодвинула её. — Беги, скоро звонок. И по коридорам не носись, пожалуйста, а то дежурный опять меня отчитает, что мой ребёнок дисциплину нарушает. Фраза «мой ребёнок» прозвучала как-то особенно механически, будто заученный урок, а не искреннее признание.

— Ладно, — Эльвира почувствовала лёгкий укол обиды, но смахнула его. Эмма просто устала. — Тогда я побежала. Увидимся после уроков.

— Увидимся.

Эльвира вышла из кабинета, и дверь за ней тихо закрылась. Оставалось странное, тягостное ощущение, будто она стала свидетельницей чего-то интимного и чужого, чего-то, во что её не посвящают.
Весь оставшийся день она ловила себя на том, что мысленно возвращается к тому образу: Эмма, сидящая в пустом кабинете, спрятавшая лицо в ладонях. Картинка не отпускала.
Вечером атмосфера в квартире была густой и безмолвной. Эльвира приготовила ужин — макароны с сыром, простенько и быстро. Они ели почти молча. Эля (будем теперь сокращать) пыталась рассказать о контрольной по литературе, но Эмма лишь кивала, уставившись в тарелку, её ответы были односложными.

— Тебе не понравилось? — наконец спросила Эльвира, указывая вилкой на почти нетронутую порцию Эммы.

— Что? А, нет, всё прекрасно. Я просто не очень голодна. — Она отодвинула тарелку и встала. — Спасибо за ужин. Я... я пойду прилягу, голова раскалывается.

— Тебе таблетку принести?

— Нет, не надо. Просто поспать. Спокойной ночи, Эль.

— Спокойной ночи...

Но до ночи было ещё далеко. Эльвира осталась сидеть за столом, слушая, как в коридоре затихают шаги, как щёлкает замок в спальне Эммы. Не просто закрывается дверь, а именно щёлкает замок. Впервые за всё время, что она жила здесь. Тревога, тихая и навязчивая, сжала ей горло. Что-то было не так. Серьёзно не так. Это была не просто усталость от непослушных учеников. Это было что-то глубже, что-то, во что Эльвира боялась себе признаться. Она убрала со стола, помыла посуду, сделала уроки — всё это на автомате, прислушиваясь к тишине за дверью спальни. Ни звука. Ни музыки, ни шума телевизора. Абсолютная, оглушающая тишина. Сердце Эльвиры сжималось от беспомощности. Она не могла просто оставить всё как есть. Она должна была что-то сделать. Что-то маленькое, но значимое. Она встала и пошла на кухню. Вспомнила, как Эмма однажды сказала, что любит чай с мятой и мёдом — он успокаивает и согревает. Аккуратно, с какой-то почти священной торжественностью, она вскипятила воду, заварила чай в той самой большой синей кружке, которую Эмма любила больше других, капнула туда душистого мёда и положила сверху веточку свежей мяты с подоконника. С кружкой в руках, излучающей тёплое, обнадёживающее тепло, она подошла к заветной двери. Затаив дыхание, постучала. Сначала ничего. Потом тихий, сдавленный шорох. И голос, который показался Эльвире неестественно густым и приглушённым:

— Да? Войди.

Эльвира осторожно нажала на ручку. Дверь поддалась.
Комната была в полумраке, освещена только одним прикроватным бра, отбрасывающим мягкие, пляшущие тени на стены. Эмма сидела на краю кровати, спиной к двери, но теперь медленно повернулась.
И Эльвира замерла.
Лицо Эммы было бледным, почти прозрачным в тусклом свете. А по её щекам, блестя на свету, текли беззвучные слёзы. Они катились по коже, падали на тёмную ткань её домашней футболки, оставляя мокрые пятна. Она даже не пыталась их вытирать. Она просто сидела и плакала. Тихо, безнадёжно, по-взрослому.

— Эмма... — прошептала Эльвира, и её собственное горло сжалось от кома. — Я... я принесла тебе чай. С мёдом. Ты говорила, он помогает. Она сделала шаг вперёд, протягивая кружку, как белый флаг, как знак перемирия с непонятной болью. Эмма медленно подняла на неё глаза. В её ярко-зелёных, обычно таких живых глазах, сейчас была пустота и бездонная печаль.

— Спасибо, — её голос был хриплым от слёз. Она взяла кружку, прижала ладони к тёплому фарфору, но не сделала ни глотка. Просто держала, как якорь, который не может удержать на месте. — Ты очень заботливая.

— Что случилось? — тихо спросила Эльвира, садясь рядом на кровать, но сохраняя дистанцию, боясь спугнуть. — Пожалуйста, скажи мне. Может, я могу помочь?

Эмма покачала головой, свежая слеза сорвалась с ресниц и упала в чай.

— Никто не может помочь. Это... это так глупо.

— Это не глупо, раз ты так себя чувствуешь.

Наступила пауза, нарушаемая лишь тихим прерывистым дыханием Эммы.

— Просто бывают дни, — начала она с трудом, глядя куда-то в стену за спиной Эльвиры, — когда всё кажется... серым. И пустым. И ты приходишь домой, а здесь так тихо, что слышно, как бьётся собственное сердце. И эта тишина... она давит.

Она замолчала, снова собираясь с мыслями.

— Раньше... раньше было иначе. — Голос дрогнул на последнем слове. — Кто-то встречал, спрашивал, как день прошёл. Кто-то смешил глупыми шутками, даже когда злился из-за раскиданных носков. Кто-то просто... держал за руку, пока мы засыпали. И этого... этого так не хватает. Не человека, нет. А просто... этого всего. Этой простой, бытовой, ежедневной...

Она не сказала это слово прямо. Она описала его, обошла кругами, намекнула на него тысячей разных способов. Но Эльвира услышала именно его. Любви. Эмма тосковала по любви. По тому, чтобы её любили. По тому, чтобы быть нужной не как учитель, не как опекун, а как женщина. Как человек. И Эльвира поняла. Поняла всё. Это не было пресыщением одиночеством. Это был голод. Душевный голод.

— Эмма... — вырвалось у неё, и прежде чем она успела испугаться, её руки сами потянулись к женщине. Она обняла её. Осторожно, несмело, давая время отпрянуть. Но Эмма не отпрянула. Она замерла на секунду, а потом её тело обмякло, и она вся как будто накренилась в сторону Эльвиры, прижавшись лбом к её плечу. Кружка с чаем поставилась на тумбочку с глухим стуком.

— Прости, — прошептала Эмма в её кофту. — Я не должна... это не твоя вина.

— Молчи, — так же тихо ответила Эльвира. — Просто молчи.

Она не знала, что ещё сказать. Никакие слова не могли заполнить ту пустоту, о которой говорила Эмма. Но, может быть, могли руки. Может, могло просто присутствие. Она осторожно, не отпуская Эмму, пристроилась на кровати рядом, прислонившись к изголовью. Потом мягко потянула её за собой, и Эмма, словно во сне, позволила уложить себя, позволила пристроить голову на груди Эльвиры. Девушка накрыла её одеялом, которое лежало рядом, и начала медленно, ритмично гладить её по волосам, распуская пальцами спутавшиеся каштановые пряди. Сначала тело Эммы было напряжённым, дрожь время от времени пробегала по нему. Но постепенно, под мерный стук сердца Эльвиры и под её успокаивающие поглаживания, напряжение начало уходить. Дыхание стало глубже, ровнее. Слёзы, казалось, иссякли, оставив после себя лишь влажные следы на щеках и на майке Эльвиры. Эля сидела, не двигаясь, боясь нарушить хрупкий мир, что опустился на комнату. Она чувствовала тепло её тела, лёгкий запах её шампуня и что-то неуловимо грустное, что всё ещё витало вокруг. И её переполнило. Переполнило чувство, такое огромное, такое всепоглощающее, что оно не помещалось внутри. Оно рвалось наружу, требуя быть высказанным. И в тишине комнаты, подчиняясь этому порыву, под аккомпанемент ровного дыхания уснувшей Эммы, она прошептала то, что так давно притаилось внутри и иногда, отзывалось тугой болью в груди. Шёпот был так тих, что его едва ли мог уловить человеческий слух, он был предназначен для теней и для её собственного сердца.

— Я люблю тебя, — прошептала она, губы едва коснулись волос Эммы. — Не как ученица, не как подопечная. Я люблю тебя. Всей душой. И я никогда никому не дам тебя обидеть. И я буду всегда рядом. Всегда. Я подарю тебе столько любви, что тебе никогда больше не будет одиноко. Клянусь.

Она замолчала, испугавшись собственной смелости. Но Эмма не шевельнулась. Она спала глубоким, исцеляющим сном, её сновидения, казалось, наконец-то были безоблачными. Только самая лёгкая, почти незаметная тень улыбки тронула уголки её губ. Или это показалось Эльвире в игре света от ночника. Девушка так и осталась сидеть, боясь пошевелиться, охраняя сон того, кто стал для неё целым миром. И в этой тишине, в этом доверительном тепле, под шёпот собственного признания, она чувствовала, как какая-то невидимая стена между ними начинает потихоньку таять.
______________________________
Вайбовая глава получилась. Ставим звездочки и ждем продолжения! Что будет дальше? Слышала ли Эмма признание Эльвиры? Будут ли они вместе? Ваши догадки? ( интересные факты об авторе: мое имя тоже сокращается как Эля и я тоже влюблена в учительницу 🥰)