Кровь

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Следующий текст содержит откровенные сцены насилия и сексуального характера, предназначен для взрослой аудитории и может вызвать негативные реакции. Чтение осуществляется на ваше усмотрение.

---

Глава 2

Три дня пролетели как один сплошной кошмарный миг. Теперь Феликс стоял в излишне роскошном зале для церемоний, залитый искусственным светом люстр, которые слепили его опухшие от бессонницы глаза. На нем был идеально сидящий костюм, стоивший как год его жизни. Он чувствовал себя манекеном, куклой, которую нарядили для чьего-то удовольствия.

Его рука лежала в руке Чанбина. Ладонь будущего мужа была горячей, сухой и жесткой, пальцы с обгрызенными костяшками сжимали его кисть с такой силой, что кости ныли. Это был не нежный жест, а захват, метка собственности.

Со стороны все, наверное, выглядело прекрасно. Красивый жених, хрупкий и изящный невеста. Музыка, цветы, улыбки. Феликс слышал голос священника как сквозь толстое стекло — приглушенно, бессмысленно. Он поймал себя на том, что рассматривает капельку воска на одной из свечей, думая о том, как бы она упала и растеклась. Любая мелочь была предпочтительнее реальности.

«Согласны ли вы, Со Чанбин, взять в мужья Ли Феликса?»

«Согласен», — голос Чанбина прозвучал громко, уверенно, с легкой ноткой торжества. Он повернул голову к Феликсу, и его взгляд, тяжелый и властный, впился в него, требуя ответа.

Губы Феликса задрожали. Он почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком. Слеза, предательская и неконтролируемая, выкатилась из глаза и покатилась по щеке, оставив соленый след. Он быстро смахнул ее тыльной стороной ладони, но Чанбин уже видел. Его пальцы сжались еще сильнее, почти до хруста.

«Согласен», — прошептал Феликс, и его голос сорвался в шепот. Больше на это не было сил.

Чанбин усмехнулся уголком губ. Он был доволен. Доволен тем, что сломал, доволен этой публичной демонстрацией власти.

Когда объявили, что можно поцеловать жениха, раздались одобрительные возгласы. «Поцелуй! Поцелуй!» — кричали гости, захмелевшие от шампанского и притворного веселья.

Чанбин наклонился. Феликс инстинктивно отпрянул, но железная хватка на его руке удержала его на месте. Этот поцелуй не был нежным. Это было жесткое, властное прикосновение чужих губ, прессование его собственных. Без тепла, без чувства. Просто печать. Клеймо. Феликс стоял неподвижно, не отвечая, глотая слезы и собственную униженность.

Когда он, наконец, смог отвести взгляд, он встретился с глазами человека, стоящего в толпе. Высокий, худощавый, с неестественно бледной кожей и черными, как сама ночь, волосами. Хёнджин. Он не аплодировал, не улыбался. Он просто смотрел. Его взгляд был тяжелым, проницательным, словно видел насквозь весь этот фарс, видел боль Феликса, видел его разбитую душу. В его темных, почти бездонных глазах не было ни жалости, ни осуждения. Был лишь холодный, отстраненный интерес, будто он рассматривал редкую картину, на которой изображена чья-то агония. Этот взгляд на мгновение заставил Феликса забыть о происходящем, словно в душном зале вдруг повеяло ледяным ветром с другого света.

Он мельком заметил и других. Джисона, который что-то яростно строчил в своем телефоне, скептически подняв бровь. Банчана, смотревшего на Чанбина с усталым пониманием и какой-то старой, затаенной болью. И Минхо, того самого детектива, чей холодный, аналитический взгляд скользнул по Феликсу, будто фиксируя его состояние для будущего отчета.

Но все это было туманом. Единственной реальностью была железная хватка Чанбина, ведущего его прочь, к лимузину, к новой жизни, которая была хуже смерти.

---

Они приехали в дом Чанбина — огромный, холодный особняк в современном стиле, больше похожий на бункер или музей. Никакого уюта, лишь дорогие материалы, строгие линии и гнетущая тишина.

Дверь закрылась с глухим щелчком, отрезав их от внешнего мира. Эхо этого щелчка прокатилось по пустому холлу.

Чанбин сбросил пиджак на пол, не глядя. Он подошел к Феликсу, который стоял посреди гостиной, подобно заблудившемуся ребенку, все еще в своем свадебном костюме.

«Ну вот», — тихо произнес Чанбин, его голос в тишине прозвучал оглушительно громко. «Теперь ты мой. Официально».

Он притянул Феликса к себе, грубо, одной рукой. Его другая ладонь вцепилась в его подбородок, заставляя поднять лицо.
«Теперь по-настоящему.Без зрителей».

Он попытался поцеловать его снова. Но теперь, без чужих глаз, Феликс не смог заставить себя терпеть. Инстинкт самосохранения, заглушаемый все эти дни, наконец, вырвался наружу. Он рванулся, пытаясь вырваться из железных объятий.

«Нет… Отстань!» — его голос прозвучал хрипло и испуганно.

Это была ошибка.

Лицо Чанбина исказилось. Спокойствие, которое он демонстрировал на публике, испарилось, обнажив дикую, неконтролируемую ярость. Глаза потемнели от гнева.

«Что?» — его дыхание стало тяжелым. «Ты отказываешься от меня? Своему мужу?»

«Я не хочу! Не трогай меня!» — Феликс отчаянно толкнул его в грудь, но это было как толкать скалу.

Ответ не заставил себя ждать. Быстрый, резкий удар раскрытой ладонью по лицу. Звонкий, хлесткий звук разорвал тишину. Голова Феликса отшатнулась, в ушах зазвенело, а по щеке разлилось жгучее онемение, сменившееся пульсирующей болью. Слезы хлынули из глаз сами собой, но он не издал ни звука. Он просто смотрел на Чанбина широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

«Никто. Никто не отказывает мне в моем же доме», — прошипел Чанбин, его лицо было совсем близко. В его глазах Феликс увидел ту самую пустоту и ярость, о которых говорилось в описании. Это было страшнее любой злости. «Ты моя собственность. И я буду делать с тобой всё, что захочу».

Он схватил его за волосы и потащил через холл, не обращая внимания на его попытки удержаться, на приглушенные всхлипы. Он швырнул его на огромную кровать в спальне. Она была огромной, холодной и казалась бесконечной.

Феликс попытался отползти, но было поздно. Вес Чанбина обрушился на него, придавив его к матрасу. Он не говорил больше ни слова. Его действия были резкими, методичными и лишенными какой-либо нежности или страсти. Это было насилие в чистом виде. Ритузм подчинения.

Он рвал с него одежду. Дорогой костюм, символ этого проклятого брака, рвался по швам под его грубыми руками. Феликс отчаянно сопротивлялся, бился, царапался, но его сила была ничто по сравнению с мускулистым, тренированным телом Чанбина. Тот легко прижал его руки к кровати над головой, зафиксировав одной своей мощной ладонью.

«Перестань вырываться», — его голос был хриплым шепотом прямо в ухо. Дыхание обжигало. «Ты только сделаешь себе больнее».

Феликс не послушал. Он продолжал брыкаться, пытаясь сбросить его с себя. Тогда Чанбин с силой ввел его между его ног, не готовя, не заботясь о его комфорте. Острая, разрывающая боль пронзила Феликса, заставив его издать тихий, душераздирающий вопль. Тело напряглось, пытаясь отвергнуть нежеланное вторжение.

«Вот видишь», — сказал Чанбин, начиная двигаться с жестокой, размеренной ритмичностью. Каждое движение было новым ударом, новым разрывом. «Я же сказал».

Феликс закусил губу до крови, чтобы не кричать. Мир сузился до этой кровати, до этого тела на нем, до этой невыносимой боли. Он смотрел в потолок, по которому плясали тени от уличного фонаря. Он видел свое отражение в огромном темном зеркале на шкафу — бледное, искаженное гримасой страдания лицо, тело, обездвиженное и используемое.

Чанбин дышал тяжело и громко, его пот капал на кожу Феликса. Он не смотрел ему в глаза. Он смотрел на то, как его собственность под ним подчиняется, ломается. В его глазах был не сексуальный экстаз, а холодное, безразличное удовлетворение от осуществления власти.

Для Феликса время остановилось. Боль стала его единственной реальностью. Физическая — острая и жгучая внутри. Душевная — гнетущее чувство унижения, грязноты, потери себя. Он перестал бороться. Его тело обмякло, подчинившись неизбежному. Он просто лежал, позволяя это делать, уставившись в одну точку на потолке, пока внутри него что-то важное и хрупкое не разбилось на миллионы осколков.

Когда Чанбин, наконец, закончил с низким стоном и откатился от него, в комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием.

Он встал с кровати, как будто ничего не произошло, и направился в душу, не оглядываясь.

Феликс лежал неподвижно. Боль пульсировала в его израненном теле. Он медленно повернулся на бок, подтянув колени к груди в позе эмбриона. Он смотрел в темноту комнаты. На его запястье, которое он бессознательно тер, виднелся старый шрам. Теперь к нему прибавились новые — невидимые, но куда более глубокие.

Он не плакал. Слез больше не было. Была только пустота. Тихая, бездонная и всепоглощающая. Первая ночь его замужества. И он уже понимал, что это лишь начало долгого, бесконечного кошмара.