Кровь

Утро ворвалось в спальню безжалостным лезвием солнечного луча, разрезающим полумрак. Феликс лежал в той же позе, свернувшись калачиком, и не мог уснуть ни на секунду. Каждая мышца в его теле ныла, горела, напоминая о прошлой ночи. Саднящая, разрывающая боль между ног была самым откровенным и унизительным напоминанием.

Шум душа из соседней ванной прекратился. Чанбин вышел, обернувшись вокруг бедер полотенцем. Его тело, мускулистое и покрытое шрамами, казалось, излучало грубую силу. Он даже не взглянул на Феликса, пока одевался в дорогой, идеально отглаженный костюм.

Только когда он застегивал манжеты, его глаза скользнули по лежащему на кровати телу. Взгляд был холодным, оценивающим.

«Встань», — бросил он, не ожидая возражений. — «Приведи себя в порядок. На лице синяк».

Феликс медленно, с трудом сел на кровати. Голова закружилась от резкого движения. Он посмотрел на свое отражение в зеркале напротив. На его бледной, почти прозрачной коже левой щеки проступал багрово-синий след от удара. Он казался ярким, похабным клеймом.

Чанбин подошел к туалетному столику и взял оттуда баночку тонального крема. Он швырнул ее на кровать рядом с Феликсом.

«Замажешь. Чтобы никто не видел. Мне не нужны лишние вопросы».
Его тон был ровным,деловым. Будто он инструктировал подчиненного по поводу мелкой недоработки.

Феликс молча взял баночку. Пластик был холодным в его пальцах.

«И не вздумай выходить из дома», — продолжил Чанбин, подходя к двери. Он обернулся на пороге, и его глаза сузились. — «Ты понял меня? Ни шагу. Ты теперь часть моей репутации. И я не собираюсь, чтобы её марали».

Дверь закрылась. Феликс сидел, сжимая в руке баночку, слушая, как затихают шаги на лестнице, а потом хлопает входная дверь. Тишина в доме стала давить на уши, она была густой, тяжелой, как вода в затопленной подлодке.

Он посмотрел на синяк в зеркале. Стыд и ярость, которые он так старательно подавлял, вдруг поднялись комом в горле. Он не мог оставаться здесь. В этих стерильных, бездушных стенах, которые пахли Чанбином. Он не мог сидеть в этой золотой клетке и ждать, пока хозяин вернется и снова начнет его ломать.

Это было безрассудно, глупо, но инстинкт самосохранения, загнанный глубоко внутрь, заставил его двигаться. Он быстро, на автомате, замазал синяк густым тональным кремом. Лицо в отражении стало гладким, неестественным, маской. Одел первую попавшуюся просторную одежду, которая скрывала тело, и, оглядевшись, как затравленный зверек, выскользнул из дома.

---

Воздух на улице был прохладным и свежим. Он обжигал легкие, но это было чувство свободы, пусть и иллюзорной, краткой. Феликс шел без цели, просто двигаясь, пытаясь убежать от самого себя, от воспоминаний о прошлой ночи. Его тело протестовало против каждого шага, но он не останавливался.

Он забрел в тихий, богемный квартал и увидел небольшое, неброское кафе с вывеской «Nocturne». Та же самая, что и у галереи Хёнджина. Не думая, он вошел внутрей.

Пахло кофе, старой бумагой и воском. Было тихо и пусто. И тогда он увидел его. Тот самый мужчина со свадьбы. Хёнджин. Он сидел за столиком в углу, за старинной книгой в кожаном переплете. На нем были черные перчатки, которые он не снял даже в помещении. Его бледность в мягком свете лампы казалась почти сверхъестественной.

Их взгляды встретились. И на этот раз Хёнджин не отвел глаз. Он смотл на Феликса так, словно видел сквозь тональный крем, сквозь одежду, сквозь кожу. Видел синяк, видел боль, видел сломанную душу.

Феликс, завороженный этим взглядом, медленно подошел.
«Простите…мы… вы были на свадьбе».

Хёнджин закрыл книгу. Его движения были плавными, почти бесшумными.
«Да.Я был». Его голос был тихим, бархатным, и каждое слово в тишине кафе казалось значимым. «Меня зовут Хёнджин».

«Феликс», — выдохнул он.

«Я знаю». Хёнджин указал на стул напротив. «Присаживайся. Ты выглядишь так, будто несёшь на плечах весь груз этого города».

И Феликс сел. Потому что отказаться не было сил. Потому что в этом взгляде не было осуждения, не было голодного огня Чанбина. Был лишь холодный, бездонный интерес. И в этой пустоте ему захотелось потеряться.

---

Чанбин вошел в свой кабинет на студии. Все сотрудники избегали встречаться с ним глазами. Он был сосредоточен и хмур. Доставая телефон, он набрал номер.

«Минхо. Он вышел из дома. Найди его. И проследи, чтобы с ним ничего не случилось. Я не хочу, чтобы мое имущество повредили».

На другом конце провода Минхо флегматично вздохнул.
«Понял.Буду следить. Но, Чанбин, помни наш договор».

«Просто сделай свою работу», — резко бросил Чанбин и бросил трубку.

---

Банчан, сидя в своей студии «Silver Noise», смотрел на миксер, но не видел его. Перед глазами стоял образ Чанбина на свадьбе — холодного, уверенного, обладающего. Он вспомнил другого Чанбина. Того, с кем они когда-то начинали. Талантливого, яростного парня с огнем в глазах, который писал музыку, полную боли и гнева. Они были друзьями. Почти братьями.

Он вспомнил тот день, когда все изменилось. Когда Чанбин пришел с синяком под глазом и сжатыми в бессильной ярости кулаками. «Он снова был прав, Чан», — прошипел он тогда. — «Слабые не выживают. Нужно бить первым».

И Чанбин начал бить. Сначала в своей музыке, становясь все жестче и беспощаднее. Потом — в жизни. Их дружба дала трещину, когда Банчан попытался его остановить, увидев, как тот унижает саунд-продюсера. «Ты не понимаешь!» — кричал Чанбин. — «Мир — это джунгли! Или ты ешь, или едят тебя!»

Банчан ушел из его лейбла, основав свой. Он видел, как Чанбина поглощает та тьма, которую он так лелеял. И теперь он женился на этом хрупком мальчике-танцоре. Банчан сжал браслет на своем запястье — подарок пропавшего брата. Он чувствовал тяжелую ответственность. И страх. Он знал, на что способен Чанбин. И он знал тайну Хёнджина. Мир сходил с ума.

---

Сынмин, разбирая свои конспекты по психологии, наткнулся на старую фотографию. Они с Феликсом, несколько лет назад, после университетского танцевального конкурента. Феликс смеялся, его глаза сияли, а не были полыми, как на свадьбе.

Боль сжала сердце Сынмина. Он видел его вчера. Видел этот потухший взгляд, эту боль, тщательно скрываемую за маской послушания. Он взял телефон. Палец замер над контактом «Феликс». Что он может написать? «Как ты?» Это звучало бы как издевательство. «Ты в безопасности?» Это было бы вторжением.

Он сглотнул и отложил телефон. Но мысль не уходила. Он должен что-то сделать. Должен помочь. Его собственная невысказанная любовь и боль от потери матери сливались в одно острое, режущее чувство долга. Он не мог просто наблюдать.

---

А в это время Джисон, под видом беззаботного гостя, бродил по кварталу, где располагался клуб Чанбина. Он вел свой диктофон, наговаривая тихим, быстрым шепотом.

«…свадьба состоялась, объект выглядел напуганным. Сообщается, что невеста, теперь уже супруг, сегодня утром покинул дом вопреки приказу. Возможно, попытка к бегству? Или вызов? Интересно, как отреагирует субъект… Следующая цель — выяснить, что за тип, этот Хёнджин. Владелец галереи «Nocturne». Слишком бледный, чтобы быть живым. Слишком странный. Брат… прости, Хёнджин, я обязательно выясню, какие тайны ты скрываешь».

Он выключил диктофон и посмотрел на старое здание, в подвале которого скрывался нелегальный клуб. Он чувствовал, что подбирается к чему-то большому. К разгадке, которая, возможно, стоила ему брата. Но он не мог остановиться. Правда была его единственным божеством.