Кровь

Тень Минхо была неотступной и безмолвной. Он стоял в арке напротив кафе «Nocturne», сливаясь с сумерками, и наблюдал. Его пальцы механически теребили старую монету в кармане пальто. Он видел, как Феликс вышел из кафе, и его лицо, всего час назад искаженное болью, теперь выражало странное смятение — в нем была и тревога, и проблеск чего-то живого, почти надежды. А следом за ним, как воплощение самой ночи, появился Хёнджин. Минхо заметил, как художник наклонился к Феликсу, его бледное лицо почти касалось щеки парня, и прошептал что-то. Искусство слежки состояло в чтении по губам, но Минхо не разобрал слов. Зато он увидел, как по телу Феликса пробежала дрожь, не от страха, а от чего-то иного. Это была опасная территория.

---

Внутри кафе, за несколько минут до этого, воздух сгустился до состояния сиропа.

«Ты пахнешь болью», — тихо сказал Хёнджин, его бархатный голос обволакивал Феликса, как дым. Он не смотрел на него, а водил кончиками пальцев в перчатках по краю своей пустой кофейной чашки. «Она исходит от тебя волнами. Горьковатый, терпкий аромат. Как прокисшее вино».

Феликс сглотнул. Эти слова должны были испугать его, но почему-то не испугали. Это была правда.

«А ты пахнешь старыми книгами и… холодным камнем», — ответил Феликс, сам удивляясь своей смелости. «Как гробница, в которой вечно светит луна».

Уголки губ Хёнджина дрогнули в подобии улыбки. Впервые за эти недели кто-то видел его не просто жертвой. Видел его боль. И этот кто-то был не человек, а нечто большее.

«Луна бывает обманчива. Она освещает лишь то, что хочет показать».

«А что ты хочешь показать?» — Феликс наклонился вперед, его дыхание сперлось.

«Тебе? Всё», — Хёнджин поднял на него свои бездонные глаза. В них плясали отражения свечей, но собственного света в них не было. «Но не здесь. Не сейчас».

Он поднялся, его движения были струящимися, слишком плавными для человека. «Тебя ждут. Позволь мне проводить».

На улице Хёнджин внезапно остановился и повернулся к Феликсу. Он придвинулся так близко, что тот почувствовал исходящий от него холод.

«Он причиняет тебе боль», — это было не вопрос, а констатация факта. Голос Хёнджина потерял бархатистость, в нем зазвучала сталь.

Феликс молчал, не в силах солгать или подтвердить.

«Знаешь, я коллекционирую прекрасные вещи», — Хёнджин провел рукой в перчатке по воздуху у виска Феликса, не касаясь его. «Но я их не ломаю. Я их храню. Вечность — скучная штука, когда не на что смотреть».

Он поймал такси, открыл дверцу. Перед тем как Феликс зашел, Хёнджин наклонился и прошептал ему на ухо, ледяное дыхание обожгло кожу:

«В следующий раз, когда тебе будет больно… позови меня. Я услышу».

Дверца захлопнулась, такси рвануло с места. Феликс, дрожа, смотрел в заднее стекло на удаляющуюся темную фигуру, пока она не растворилась в ночи.

---

Чанбин стоял в центре гостиной своего стерильного особняка. Он не включал свет. Он ждал. В руке он сжимал тяжелую пепельницу, его пальцы с обгрызенными костяшками белели от напряжения.

Он вспомнил отца. Не мафиози, каким его знали все, а того, кто приходил ночью в его комнату.

«Сила — это не когда ты можешь убить. Сила — это когда другие знают, что ты можешь это сделать, и дрожат. Дрожь — это язык, который все понимают. Заставь их дрожать, сынок. Или они заставят дрожать тебя».

Отец бил его за слезы, за малейшую слабость. И вот теперь он сам стоял в темноте, как когда-то стоял его отец, и ждал свою «собственность». Круг замкнулся. И в этой мысли была своя, извращенная, справедливость.

Ключ повернулся в замке. Дверь тихо открылась и закрылась.

Феликс замер на пороге, почувствовав присутствие в темноте.

Свет вспыхнул, ослепляя его.

«Весело прогулялся?» — голос Чанбина был тихим, шипящим, как газ из конфорки.

Феликс не ответил. Он попытался проскользнуть к лестнице, но Чанбин оказался перед ним мгновенно, преградив путь.

«Я задал тебе вопрос. Где ты был?»

«Просто гулял», — прошептал Феликс, глядя в пол.

«Врешь». Удар был стремительным и жестоким. Раскрытая ладонь со всей силы врезалась в его лицо. Феликс отлетел к стене, ударившись головой о бетон. В ушах зазвенело. «Ты был с кем-то. От тебя пахнет… чужим».

Он не дал Феликсу опомниться. Чанбин набросился на него, как дикий зверь. Удары сыпались на тело, на голову, в живот. Это был не просто гнев. Это был ритуал. Утверждение власти. Каждый удар был словно кисть, которыми он выписывал на теле Феликса свою собственность.

«Я — твой муж! — он рычал, вцепившись ему в волосы и бья его головой о пол. — Я! Ты никому не принадлежишь, кроме меня! Ты — моя вещь!»

Феликс не кричал. Он лишь хрипел, захлебываясь собственной кровью, которая текла из разбитой губы. Мир расплывался в агонии. Он видел над собой искаженное яростью лицо Чанбина, и в этом лице не было ничего человеческого. Только пустота и гнев.

Чанбин встал, тяжело дыша. Он смотрел на избитое, окровавленное тело на полу.

«Запомни», — он пнул его ногой в бок, заставив содрогнуться. «Выйдешь без моего разрешения еще раз — убью. Понял?»

Он развернулся и ушел наверх, оставив Феликса лежать в темноте в луже собственной крови и унижения.

---

Чонин сидел в своей комнате, окруженный фотографиями. Он взял в руки один снимок. На нем была его сестра, Соён, улыбающаяся, с сияющими глазами. Она работала официанткой в клубе Чанбина. А потом исчезла.

Рядом лежала другая фотография, свежая, распечатанная сегодня. Он снимал галерею «Nocturne» для своего проекта. И на этом снимке, в зеркале в глубине зала, не отразился высокий мужчина с бледным лицом и темными волосами. Хёнджин.

Чонин смотрел на эти два фото — улыбающуюся сестру и пустое зеркало. И в его душе зрело холодное, неумолимое подозрение. Эти вещи были связаны. Он чувствовал это костями. Его сестра и этот… человек-призрак. И клуб Чанбина был центром этой паутины.

---

Хёнджин шел по темным переулкам ночного Сеула. Холодный ветер трепал его черные волосы. Он чувствовал эхо боли Феликса, острую, свежую волну, донесшуюся через полгорода. Это вызвало в нем голод. Не физический, а тот, что грыз его изнутри веками — голод по забвению, по поглощению чужих мук, чтобы на миг заглушить свои.

Он нашел свою добычу быстро — пьяного мужчину, который плакал в одиночестве на скамейке, потрясая в руке фотографией женщины. Хёнджин подошел бесшумно.

«Она ушла?» — тихо спросил Хёнджин.

Мужчина вздрогнул и поднял на него заплаканные глаза. «Предала… с моим же другом…»

Хёнджин присел рядом. Его глаза потемнели, стали глубже, как два колодца.

«Я могу забрать эту боль», — прошептал он. «Забери у меня… забери, пожалуйста…» — рыдал мужчина.

Хёнджин наклонился. Его губы не коснулись кожи. Он просто вдохнул, глубоко, как будто вдыхал не воздух, а саму сущность горя. Мужчина замер, его глаза стали пустыми, слезы прекратились. Он смотрел перед собой с тупым непониманием, сжимая в руке фотографию, которая больше ничего для него не значила.

Хёнджин отшатнулся, пошатываясь. Горечь, ярость, предательство — все это наполнило его, как яд. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого, но вместо образов пьяного мужчины перед ним встало другое лицо — искаженное болью, окровавленное. Лицо Феликса.

---

Джисон, сидя в своей заваленной бумагами квартире, вставил флешку в компьютер. Он взломал почту одного из бухгалтеров, работавшего на отца Чанбина. И он нашел это. Не прямые доказательства, нет. Но целая сеть переводов, фиктивных фирм, перемещений крупных сумм. Пока это были лишь цифры, но он чувствовал — за ними стояли реальные преступления: рэкет, торговля людьми, возможно, даже убийства. Его брат был связан с этими людьми. И он, Джисон, был близок к тому, чтобы найти ниточку, которая распутает весь этот клубок.

---

На рассвете, в почти безлюдном парке, встретились двое, кто, казалось, не должны были иметь точек соприкосновения.

«Он избил его сегодня ночью. Сильно», — без предисловий сказал Минхо, подходя к скамейке, где сидел Банчан.

Тот не удивился. Он просто сжал кулаки, и его плечи сгорбились под тяжестью вины.

«Я знаю».

«Ты знаешь? И ничего не делаешь?» — в голосе Минхо прозвучало холодное презрение.

«Ты думаешь, это что-то изменит?» — Банчан поднял на него усталые глаза. «Я уже пытался. Чанбин… он не тот человек, которого я знал. Он стал своим отцом. Хуже».

«Он связан с исчезновениями. В том числе, с сестрой того парня-фотографа, Чонина».

Банчан тяжело вздохнул. «Я знаю. И я знаю, что ты не просто детектив. Ты охотишься за необычным».

Минхо насторожился, но лицо его не дрогнуло. «Я ищу правду».

«Правда бывает смертельно опасной», — Банчан посмотрел на восходящее солнце. «Особенно когда она не совсем… человеческая. Оставь Хёнджина в покое. Он не твой враг».

«А кто тогда враг?»

«Система, которую построил Чанбин. И та тьма, что его породила». Банчан встал. «Если ты хочешь помочь Феликсу, помоги мне разрушить эту систему. А не гонись за призраками».

---

Сынмин не мог уснуть. Он сидел на полу своей маленькой комнаты и перебирал старые фотографии. Он и Феликс, шестнадцатилетние, после выступления. Феликс смеялся, его глаза сияли, как два солнца. Сынмин тогда понял, что любит его. Любит тихо, без надежды, как можно любить звезду — восхищаясь ее светом, зная, что никогда к ней не прикоснешься.

Он вспомнил день, когда его мать умирала в больнице. Она держала его за руку и шептала: «Сынмин… будь сильным. Спасай тех, кто не может спастись сам…»

Он дал ей это обещание. И теперь он видел, как Феликс, самый светлый человек в его жизни, тонет в темноте. И он ничего не делал. Его тихая, безмолвная любовь оказалась бесполезной. Он был психологом, он должен был понимать природу насилия, зависимости. Но когда это касалось Феликса, вся его наука была бессильна перед всепоглощающим чувством вины и страхом потерять его навсегда.

Он взял телефон. Набрал сообщение: «Феликс, как ты?» Стер. Снова набрал: «Если тебе нужна помощь…» Снова стер. Слезы текли по его лицу и падали на экран. Он был хранителем знаний о душе, но его собственная душа разрывалась на части от осознания собственного бессилия и невысказанной любви, которая пришла слишком поздно.