Кровь

Адреналин бушевал в крови Феликса, заглушая на мгновение пульсирующую боль в ребрах и разбитой губе. Он бежал. Босиком, по холодному асфальту ночного Сеула, в одном растянутом свитере и пижамных штанах, промокших от брызг проезжающих машин. Каждый вздох обжигал легкие, но это был глоток свободы. Он не думал, куда бежит. Единственной мыслью было — подальше. От того дома-гробницы, от запаха дорогого одеколона и крови, от его взгляда.

За углом, в темном переулке, его ждала темная, почти невидимая машина. Задние фары glowed тусклым рубиновым светом. Пассажирская дверь беззвучно приоткрылась.

«Садись», — прозвучал из темноты низкий, знакомый голос. В нем не было ни удивления, ни вопроса. Только приказ, обернутый в бархат.

Феликс, задыхаясь, рухнул на кожаное сиденье. Дверь закрылась, отсекая мир Чанбина. В салоне пахло кожей, старыми книгами и чем-то еще — холодным, как глубины космоса.

Хёнджин завел мотор. Его профиль в свете приборной панели был резким, как высеченный из мрамора. Он не смотрел на Феликса, но его присутствие заполняло собой все пространство.

«Пристегнись», — сказал он, и машина тронулась с места, растворяясь в ночном потоке.

Феликс молча смотрел в окно на мелькающие огни. Тело начало содрогаться в мелкой, неконтролируемой дрожи. Шок отступал, и боль возвращалась, острая, всепроникающая.

Хёнджин не спрашивал ни о чем, пока они не поднялись в его пентхаус над галереей «Nocturne». Пространство было огромным, открытым, с панорамными окнами во всю стену. Здесь не было бездушной стерильности особняка Чанбина. Здесь царил творческий хаос — мольберты с начатыми картинами, стопки книг, разбросанные подушки на полу. И тишина. Не давящая, а умиротворяющая.

Хёнджин подвел его к дивану.
«Сними свитер».

Феликс замер, охваченный внезапным стыдом. Он боялся показать синяки, следы унижения.

«Я не причиню тебе боли», — голос Хёнджина был тихим, но не допускающим возражений. Его пальцы в черных перчатках легонько коснулись края свитера.

Феликс позволил ему снять одежду. Он сидел, сгорбившись, стараясь прикрыть руками свое изуродованное тело — фиолетовые, желтые подтеки на бледной коже, следы от ударов ремнем.

Хёнджин не изменился в лице. Он вышел и вернулся с большой аптечкой. Его движения были точными и выверенными. Он молча обрабатывал ссадины, накладывал охлаждающий гель на синяки. Его прикосновения были легкими, профессиональными, без тени отвращения или жалости. Просто констатация факта и его исправление.

«Голоден?» — спросил он, закончив.

Феликс только кивнул, не в силах вымолвить слова. Хёнджин исчез на кухне и вскоре вернулся с тарелкой горячего супа и чашкой травяного чая. Еда была простой, но вкусной. Феликс ел жадно, словно впервые за долгие недели.

И тогда, под приглушенный свет торшера, глядя на это бледное, загадочное лицо, он заговорил. Сначала тихо, сбивчиво. Потом слова хлынули потоком. Он рассказал всё. О браке по расчету. О ночах, когда Чанбин приходил к нему, чтобы не просто удовлетворить желание, а чтобы унизить, сломать, доказать свою власть. О побоях, которые следовали за малейшим неповиновением. О страхе, который стал его вторым дыханием. О том, как его душа медленно умирала в этих стерильных стенах.

Он плакал. Тихими, бессильными слезами, которые наконец нашли выход. Хёнджин не перебивал. Он просто слушал, его темные глаза были прикованы к Феликсу, поглощая каждое слово, каждую крупицу боли.

Когда Феликс замолча, истощенный, Хёнджин медленно снял с правой руки свою перчатку. Его пальцы были длинными, бледными, идеальными. Он протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, коснулся слезы на щеке Феликса.

Кожа его пальцев была ледяной, но это прикосновение не обожгло. Оно было… успокаивающим. Как прикосновение мраморной статуи, вобравшей в себя вековой холод и тишину.

«Он больше не тронет тебя», — произнес Хёнджин, и в его голосе впервые зазвучала не сталь, а нечто иное. Глубокое, древнее обещание. «Пока я дышу, никто не причинит тебе вреда».

Их взгляды встретились. И в этой тишине, в этой комнате, висящей между небом и землей, что-то щелкнуло. Стена страха и отчаяния вокруг сердца Феликса дала трещину. А в темных глубинах глаз Хёнджина, которые прежде видели лишь смерть и забвение, вспыхнула крошечная искра чего-то живого. Жажды не поглотить, а защитить.

«Я хочу развестись», — прошептал Феликс, и впервые эти слова прозвучали не как несбыточная мечта, а как цель.

«Мы найдем способ», — ответил Хёнджин. Его палец все еще лежал на его щеке. «Но знай, Чанбин… он не тот, кем кажется. Его сила не в деньгах».

---

В это время в своем кабинете в подвале старого здания в Хондэ Чанбин принимал «гостей». Его клуб был лишь фасадом. Настоящая работа велась в задних комнатах, за звуконепроницаемыми стенами.

Перед ним стоял нервный мужчина в дорогом, но мятом костюме.
«Партия…она должна пройти без сучка, без задоринки. Девочки из Восточной Европы. Отборные».

Чанбин равнодушно смотрел на него, перебирая в руках тяжелый металлический предмет, похожий на пресс-папье.
«Деньги на счету.Товар будет доставлен. Как всегда».

«Они… проверяют документы?» — мужчина беспокойно облизнул губы.

Чанбин усмехнулся, и в его улыбке не было ни капли тепла.
«У них будут идеальные документы.Как у твоего покойного шурина, например».

Мужчина побледнел и кивнул, быстро ретируясь.

Чанбин откинулся на спинку кресла. Феликс был ему нужен не просто как красивая игрушка или прикрытие для респектабельной жизни. Его брак с сыном обедневших, но знатных кровей, легитимизировал его в глазах определенных кругов. Это была печать одобрения. Но была и другая причина, более глубинная. Феликс, с его хрупкостью и светом, был для него живым доказательством его собственной власти. Он мог владеть тем, что прекрасно, и ломать это. Это подтверждало его силу. И теперь эта собственность сбежала. Это был вызов. А на вызов Чанбин отвечал всегда. Жестоко и окончательно.

---

Хёнджин уложил Феликса в свою огромную кровать. Постельное белье было черным, шелковистым и холодным.
«Спи.Ты в безопасности».

Феликс, обессиленный, почти мгновенно провалился в глубокий, исцеляющий сон. Впервые за многие месяцы без кошмаров.

Хёнджин сидел рядом, наблюдая, как его грудь равномерно поднимается и опускается. Он чувствовал странное тепло в своей мертвой груди. Защита, забота… это были забытые ощущения.

Внезапно дверь в квартиру открылась и закрылась. На пороге спальни появился Джисон. Он замер, уставившись на спящего Феликса, а потом на брата. Его лицо выражало шок.

«Хёнджин… что происходит? Кто это? И почему он… весь в синяках?»

Хёнджин поднялся и вышел к нему в гостиную, прикрыв за собой дверь.
«Его зовут Феликс.Он муж Чанбина».

Джисон присвистнул. «Чанбина? Того самого… Боже. Так это он его так?»

Хёнджин кивнул. Его лицо было серьезным. «И это лишь малая часть». Он сделал паузу, глядя прямо на брата. «Джисон. Ты должен быть осторожен. Твое расследование… Ты копаешь слишком глубоко. Чанбин — не просто бизнесмен. Его семья стоит за половиной подпольной торговли в Сеуле. И он не остановится ни перед чем, чтобы защитить свою империю».

Джисон, обычно саркастичный и уверенный, побледнел.
«Ты знаешь это наверняка?»

«Я живу долго», — тихо ответил Хёнджин. «Я видел, как восходят и падают империи. Его империя построена на костях. И он считает Феликса частью своей собственности. Теперь, когда он здесь… война неизбежна».

Он посмотрел на дверь в спальню, за которой спал Феликс. В его глазах горела та самая древняя, одержимая преданность.

«И я её приму».