Кровь

Тишина в особняке Чанбина стала оглушительной. Он прошелся по пустым комнатам, его шаги гулко отдавались в стерильном пространстве. Он зашел в спальню. Постель была застелена, всё идеально. Но в воздухе витал запах Феликса — легкий, сладковатый, теперь ненавистный ему аромат.

Он дернул ручку шкафа. Пусто. Ни одной вещи. Только пустота, которая кричала о побеге.

Сначала была тихая, кипящая ярость. Потом она вырвалась наружу. С оглушительным ревом он схватил тяжелую хрустальную вазу и швырнул ее в зеркало во весь рост. Осколки с грохотом посыпались на пол, искажая в себе его собственное, искаженное бешенством отражение.

«ГДЕ ОН?!» — его крик разорвал тишину.

Он набрал номер своих людей, голос был хриплым от сдерживаемой ярости.
«Найти его.Включить всех. Проверить всех его друзей, родственников. Галерею «Nocturne». Я хочу знать каждый его шаг!»

Но отчеты приходили пустые. Феликс исчез. Как сквозь землю провалился. Ни камеры наблюдения, ни осведомители — ничего. Это было невозможно. Так не бывает. Если только... кто-то очень могущественный не помогал ему скрыться.

---

В пентхаусе Хёнджина царила иная атмосфера. Феликс постепенно оживал. Он начал улыбаться. Сначала неуверенно, уголками губ, а потом все чаще и шире. Он помогал Хёнджину расставлять книги в библиотеке, их пальцы случайно касались друг друга, и между ними пробегала электрическая искра.

Они говорили обо всем. Об искусстве, о музыке, о звездах. Хёнджин цитировал старых поэтов, его голос был колыбельной и наркотиком одновременно. Феликс рассказывал о танце, о том, как движение может выразить то, для чего нет слов.

Как-то вечером они стояли у панорамного окна, наблюдая, как зажигаются огни города. Феликс смотрел на отражение Хёнджина в стекле — бледное, прекрасное, не от мира сего.

«Иногда я смотрю на тебя и не понимаю, кто ты», — тихо сказал Феликс. «Ты как сон. Слишком идеальный, чтобы быть правдой. Слишком холодный, чтобы быть живым».

Хёнджин повернулся к нему. Его темные глаза казались бездонными в полумраке.
«А что такое жизнь,Феликс? Сердцебиение? Дыхание? Или что-то большее?»

Он медленно приблизил свое лицо к его лицу. Феликс замер, сердце заколотилось где-то в горле. Он видел каждую ресницу на его бледных веках, каждую частичку в его темных зрачках.

«Я могу быть кошмаром для других», — прошептал Хёнджин, его губы почти касались губ Феликса. «Но для тебя... я хочу быть просто тихим местом. Убежищем».

Их губы встретились. Это был не стремительный, властный поцелуй Чанбина. Это было медленное, почти нереальное прикосновение. Холодные, мягкие губы Хёнджина касались его с такой нежностью, что у Феликса перехватило дыхание. В этом поцелуе не было страсти, пожирающей всё на своем пути. Была тихая, вселенская грусть и обещание. Обещание защиты. Обещание вечности. Феликс закрыл глаза и ответил на поцелуй, впервые отдавая себя добровольно, без страха и принуждения.

Когда они оторвались, Феликс, запыхавшийся, посмотрел на него.
«Ты...ты никогда не ешь при мне. Не пьешь кофе. Ты появляешься только ночью. И твои руки... они всегда холодные, как лед».

Хёнджин мягко провел пальцем по его щеке.
«Мир полон загадок,которые страшнее вампиров из сказок, милый. Иногда самые страшные монстры носят человеческие лица и живут в шикарных особняках».

Цитата:
«Ты — тишина между ударами моего сердца. Промежуток, в котором я забываю, что должен бояться».
— Феликс о Хёнджине

---

В подвале клуба Чанбина царила иная, гнетущая реальность. Привезли «новый товар». Несколько девушек, совсем молодых, из России и Беларуси. Они стояли, испуганно прижимаясь друг к другу, в холодном, подсобном помещении. Их глаза были полы страха и непонимания.

Чанбин неспешно прошелся вдоль строя, холодно оценивая каждую. Он остановился перед одной. Светловолосая, с большими голубыми глазами, полными слез. Она пыталась отступить, но один из охранников грубо толкнул ее вперед.

«Элитные клиенты любят таких», — равнодушно заметил Чанбин. «Невинность... или ее видимость. Отправьте их в бордели на острова. Пусть пройдут подготовку».

Он кивнул на ту, что стояла перед ним.
«А эту...оставьте. Я проверю её сам. На предмет... сопротивляемости».

Его люди, не проявляя никаких эмоций, увели остальных. Девушка осталась одна с Чанбином в пустой, бетонной комнате с единственной кроватью с грязным матрасом. Она затряслась, слезы потекли по ее лицу.

«Пожалуйста... я хочу домой...» — она говорила на ломаном корейском.

Чанбин медленно снял пиджак. Его глаза были пусты.
«Дом?Теперь твой дом — там, где скажут».

Он подошел к ней. Она попыталась оттолкнуть его, забиться в угол, но он был сильнее. Он схватил ее за волосы и с силой швырнул на матрас. Ее крик был глухим, приглушенным страхом.

«Молчи», — его голос был тихим и страшным. «Это будет легче, если не будешь сопротивляться».

Он не испытывал к ней влечения. Это был акт доминирования. Ритуал. Ее тело было для него просто объектом, на котором он вымещал свою ярость от потери контроля над Феликсом. Каждое ее всхлипывание, каждый жест отторжения были каплей, подпитывающей его искаженное самоутверждение.

Он рвал с нее одежду. Его руки были грубыми и безжалостными. Когда она попыталась ударить его, он с силой прижал ее руки к матрасу над головой, его пальцы впивались в ее запястья, оставляя красные следы. Его движения, когда он вошел в нее, были резкими, причиняющими боль. Он смотрел на ее лицо, искаженное гримасой страдания, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного удовлетворения. Это была власть в ее самом грязном, самом примитивном проявлении.

Когда он закончил, он просто встал и начал одеваться, не глядя на нее. Она лежала неподвижно, тихо плача, превратившись в комок боли и унижения.

«Увезите её», — бросил он охраннику на выходе. «И приведите здесь порядок».

---

В это время в тихом, неброском баре встретились двое, кто, казалось, находился по разные стороны баррикад.

Минхо сидел за столиком в углу, крутя в руках стакан с виски. К нему подсел Джисон, выглядевший напряженным.

«Ты Минхо? Тот детектив?»

«Зависит от того, кто спрашивает», — холодно ответил Минхо.

«Меня зовут Джисон. Я... я брат Хёнджина. И я расследую деятельность Чанбина».

Минхо поднял на него взгляд. Его глаза, обычно скрытые, стали внимательными.
«Тот самый журналист-идеалист.Чанбин в ярости из-за твоего исчезновения».

Джисон нервно усмехнулся.
«Знаю.И я знаю, что ты следил за Феликсом. И что ты послал Чанбина подальше».

«Ублюдков надо посылать вовремя», — отхлебнул виски Минхо. «Что ты хочешь?»

«Я хочу его уничтожить. У меня есть данные. Финансовые потоки, схема его сети. Но этого недостаточно. Мне нужны доказательства. Реальные, железные. И доступ к тем местам, куда я сам не попаду».

Минхо долго смотрел на него. Он видел в его глазах не просто жажду сенсации, а настоящую, жгучую ненависть и желание справедливости.

«Ты понимаешь, на что ты подписываешься?» — спросил Минхо. «Это не игра. Он убьет тебя, не моргнув глазом».

«Он уже убивал», — тихо сказал Джисон. «Моего... моего брата он пытался сломать. И многих других. Я не могу больше просто наблюдать».

Минхо отпил последний глоток и поставил стакан на стол.
«Хорошо.Я в деле. Но по моим правилам. Никакой самодеятельности. Каждый шаг — только с моего одобрения. Понял?»

Джисон кивнул, и в его глазах вспыхнула решимость.
«Понял».

Два одиночества, два борца с разными методами, но с общей целью, скрепили свой опасный союз. Война против империи Чанбина перешла в новую, открытую фазу.