Кровь

Воздух за пределами больницы показался Феликсу невероятно свежим и сладким. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как легкие наполняются свободой, а не лекарственной стерильностью. У выхода его ждали Хёнджин и Джисон. Хёнджин в своем неизменном черном бархатном пиджаке и перчатках, его лицо было спокойным, но в глазах читалось облегчение. Джисон, напротив, переминался с ноги на ногу, улыбаясь своей немного нервной, но искренней улыбкой.

«Ну что, поехали домой?» — Хёнджин протянул руку, чтобы помочь Феликсу спуститься по ступенькам, но тот, хоть и медленно, сделал это сам, с гордостью демонстрируя возвращающуюся силу.

Машина Хёнджина была тихой и надежной, как гробница. Джисон болтал без умолку, рассказывая последние новости, стараясь заполнить возможные неловкие паузы. Феликс смотрел в окно на мелькающий город. Он был другим человеком. Не сломленным, а закаленным. Шрамы на его теле и душе затягивались, оставляя после себя не боль, а память о выживании.

---

На следующий день Феликс встретился с Сынмином в парке. Солнце светило мягко, листья шелестели под ногами. Они шли по знакомым дорожкам, и с каждой минутой годы между ними таяли.

«Помнишь, как мы здесь готовились к тому экзамену по хореографии?» — Сынмин улыбнулся, глядя на скамейку под старым дубом.

«Как же, — Феликс кивнул. — Ты пытался меня учить основам анатомии, чтобы я лучше понимал движение мышц. А я вертелся перед тобой, как клоун».

Они сели. Некоторое время молчали, слушая птиц и далекий шум города.

«Я всегда за тебя переживал, Феликс, — тихо сказал Сынмин. — Даже когда мы были детьми. Ты был таким... светлым. И таким хрупким. Я боялся, что мир тебя сломает».

Феликс посмотрел на друга. Он видел в его глазах ту самую, старую, неизменную заботу.
«Мир и попытался,Сынмин. Но, видимо, я крепче, чем кажусь. И... я не один».

Сынмин кивнул. В его сердце что-то тихо и окончательно улеглось. Он был счастлив видеть Феликса живым, дышащим, с новым огнем в глазах. Его тихая любовь нашла свое успокоение в дружбе.

---

С наступлением ночи в Хёнджине проснулся знакомый зов. Не голод в человеческом понимании, а глубокая, экзистенциальная потребность. Ему нужна была боль. Чужая агония, чтобы заглушить свой собственный, накопленный за века шквал эмоций. Феликс исцелял его, но не мог заполнить ту пустоту, что оставили после себя сотни лет.

Он нашел свою добычу в грязном, тускло освещенном переулке. Парень, не старше двадцати пяти, пьяный и агрессивный, только что ограбил прохожего. От него исходили волны жестокости и низменного удовлетворения — идеальный нектар для Хёнджина.

Он появился перед ним бесшумно. Парень отпрянул, испуганно тыча в него складным ножом.
«Пошёл на хуй,ублюдок! Отвали!»

Хёнджин не ответил. Его рука в перчатке метнулась вперед, быстрее, чем мог проследить человеческий глаз. Он не стал убивать. Он просто схватил парня за горло и прижал к кирпичной стене. Его глаза потемнели, став бездонными колодцами, втягивающими в себя всё светлое.

«Твоя злость... твое грязное удовольствие... отдай это мне», — прошипел Хёнджин, и его голос был похож на скрежет камней на дне могилы.

Парень затрясся. Его глаза закатились. Он чувствовал, как что-то темное, тяжелое и горькое вытягивается из него, словно ядовитый дым. Через несколько секунд он обмяк, его разум погрузился в тупую, безэмоциональную пустоту. Хёнджин отпустил его, и тело бессмысленно сползло на землю. Он не умер. Он просто... перестал чувствовать. Навсегда.

Встряхнувшись, Хёнджин почувствовал прилив мрачной энергии. Он насытился. Но на смену голоду пришла знакомая тяжесть — бремя тысяч украденных чужих страданий.

---

Когда Хёнджин вернулся в пентхаус, его встретил неожиданный запах. Не старых книг и холода, а... жареной капусты. Он вошел в гостиную и замер.

Феликс сидел на полу, прислонившись к дивану, перед ним на низком столике стояла тарелка с дымящейся жареной капустой. Он с аппетитом ел, а на губах играла беззаботная улыбка.

«Ты проголодался?» — спросил Хёнджин, снимая перчатки и плащ.

Феликс посмотрел на него, и его глаза блеснули озорно.
«Ага.Надо же чем-то подкрепляться. Не всем же питаться... э-э-э... «красным вином»», — он подмигнул.

Хёнджин застыл на месте. Эта шутка, такая простая и бесшабашная, пронзила его сильнее, чем любое проявление страха или отвращения. Она была принятием. Полным и безоговорочным.

Он подошел к Феликсу, опустился перед ним на колени и, не говоря ни слова, притянул его к себе. Их губы встретились. На этот раз в поцелуе не было ни грусти, ни обещания. В нем была страсть. Древняя, неторопливая, всепоглощающая страсть. Хёнджин целовал его так, словно пытался вдохнуть в него всю свою долгую, печальную жизнь, а взамен получить этот миг простого, человеческого счастья. Феликс отвечал ему с такой же силой, вцепившись пальцами в его бархатный пиджак.

В этот момент из своей комнаты вышел Джисон. Он замер на пороге, уставившись на них. На его лице не было ни шока, ни осуждения. Лишь глубокая, щемящая грусть и... понимание. Он видел, как его брат, вечный скиталец во тьме, нашел свой маяк. И он видел, как этот маяк светил ему в ответ, не боясь его сущности. Он тихо развернулся и ушел, оставив их одних.

Цитата:
«Он был моей тьмой, которая научила меня не бояться света. И я стал его светом, который не боится оставлять тени».
— Феликс