Кровь

Стены тюремной камеры были холодными и влажными на ощупь, даже сквозь одежду. Чанбин лежал на жесткой нарке, уставившись в потолок, покрытый плесенью и тенями. Снаружи доносились приглушенные крики, хлопанье железных дверей — звуки его нового мира. Но в его голове царила тишина, нарушаемая лишь одним навязчивым образом.

Феликс.
Не тот запуганный,забитый мальчик, каким он был с ним. А другой. Тот, что сбежал. Тот, чьи глаза, полные ненависти, он видел в последний раз в гараже. Он вспоминал его гибкое тело в танце, редкие, подаренные им же улыбки, которые были словно украденные драгоценности. Он вспоминал, как тот тихо плакал по ночам, прикусывая губу, чтобы не издать ни звука. И ярость, старая, знакомая, поднималась в нем с новой силой. Он не скучал по нему. Он по-прежнему считал его своей собственностью. И мысль о том, что эта собственность теперь принадлежит другому, что другой касается его, смеется с ним, сводила его с ума. Это была незаживающая рана, которую он снова и снова растравлял в своем одиночестве.

---

В пентхаусе над «Nocturne» царила иная реальность. Феликс и Хёнджин лежали в огромной кровати, закутанные в черный шелк. Свет луны пробивался сквозь жалюзи, рисуя на их телах серебристые полосы. Феликс лежал, прижавшись спиной к груди Хёнджина, чувствуя его холодную, твердую плоть за спиной. Это был не просто отдых. Это было слияние, растворение.

«А правда, что вампиры сверкают на солнце, как в «Сумерках»?» — лениво спросил Феликс, проводя пальцами по его руке, обнимавшей его за талию.

Хёнджин фыркнул, и его грудь вибрировала у спины Феликса.
«Это романтичная чушь для подростков.Солнце... оно просто причиняет боль. Как яркий фонарь, направленный в глаза после долгой ночи. Оно не убивает. Оно просто напоминает, что ты — часть другого мира. Менее... яркого».

«А чеснок?»

«Отвратительная приправа. Но не смертельная. Просто воняет».

Феликс засмеялся, тихо и счастливо.
«А что правда?»

Хёнджин прижался губами к его шее, чуть ниже уха, заставляя того вздрогнуть.
«Правда в том,что я живуч. Что я силен. Что мне нужна... не кровь, а нечто иное, чтобы существовать. И что сейчас единственное, что мне нужно по-настоящему — это ты».

Его слова повисли в тишине. Они не говорили больше ни о чем. Просто лежали, слушая биение сердца Феликса — ровный, живой ритм, который стал саундтреком к новому существованию Хёнджина. Постепенно их дыхание синхронизировалось, тела полностью расслабились, и они погрузились в глубокий, безмятежный сон. И сквозь эту дремоту, на грани сознания, прошептали одно и то же, почти одновременно, как заклинание:

«Люблю тебя».

---

Тем временем в квартире Сынмина царил хаос другого рода. Джисон, Минхо и сам Сынмин сидели на полу перед телевизором, заваленные пустыми бутылками из-под соджу и пачками от снеков. На экране разворачивалась очередная душещипательная дорама, но они уже давно перестали следить за сюжетом.

«И вот она ему говорит — «Оппа, я беременна!», — с пародийным пафосом проскандировал Джисон, уже изрядно пьяный. — А он, этот тупой баскетболист, такой — «От кого?!».

Минхо, обычно сдержанный, хохотал до слез, развалившись на подушках. Сынмин качал головой, пытаясь сохранить подобие трезвости, но его улыбка была самой широкой.

Еще пара бутылок, и трезвым не остался никто. Идея, которая в здравом уме показалась бы им идиотской, теперь казалась гениальной.

«А поехали к Банчану!» — возбужденно предложил Джисон, поднимаясь на шатких ногах. — «Разбудим старого гризли!»

Минхо, которому идея «разбудить гризли» показалась вдруг чрезвычайно забавной, тут же его поддержал. Сынмин, уже не сопротивляясь, поплелся за ними.

Они ввалились в студию Банчана с грохотом и пьяными возгласами. Банчан, работавший над новым треком, оторвался от монитора с выражением крайнего изумления на лице.

«Что за...?»

«Чан! Старина! Мы пришли... чтобы... чтобы...» — Джисон запнулся, забыв причину.

«... чтобы выразить вам наше глубочайшее почтение!» — с серьезным, пьяным видом закончил за него Минхо и неуклюже поклонился.

Банчан смотрел на них: Джисон, пытающийся сохранить равновесие, Минхо с глупой улыбкой и Сынмин, который просто молча и блаженно улыбался в стеночку. Он вздохнул, потер переносицу и не смог сдержать ухмылки.

«Вы совсем ебанутые», — констатировал он, но без злобы. Усталость и одиночество последних недель вдруг отступили перед этим абсурдным визитом.

Они наговорили ему кучу чепухи — о дорамах, о политике, о том, как трудно найти хорошее соджу после полуночи. Потом, исчерпав запасы бреда, просто повалились на огромный диван в студии. Джисон и Минхо рухнули рядом, их плечи соприкоснулись. В тумане алкоголя и внезапно нахлынувшей нежности, их взгляды встретились. И между ними проскочила искра — быстрая, необдуманная, пьяная.

Джисон наклонился и поцеловал Минхо. Это был не нежный поцелуй, а скорее пьяный, неумелый, но искренний толчок губами в губы. Минхо ответил ему с такой же резкой прямотой, схватив его за воротник куртки. Это длилось всего секунду. Они оторвались, тяжело дыша, с широкими глазами, полными шока и смутного понимания.

«Блять», — выдохнул Джисон.

«Ага», — кивнул Минхо.

И тогда они оба начали хохотать — тихо, истерично, пока не рухнули обратно на диван. Через минуту они уже спали, сцепившись в нелепой позе, а Сынмин тихо похрапывал в ногах у дивана. Банчан накрыл их одеялом, покачал головой и выключил свет.

Цитата:
«Трезвый ум строит стены. Пьяное сердце — случайные мосты, которые оказываются прочнее всех планов».
— Банчан, глядя на спящую троицу