Глава 7
Дверь захлопнулась с глухим стуком, отдаваясь в тишине пустой квартиры. Банчан прислонился к косяку, сбрасывая на пол промокшую куртку. Каждый мускул ныл от усталости, каждый нерв был оголён до предела. Весь день, прошедший после того кошмара в парке, он провёл в лихорадочных, но бесплодных попытках работать. Образ истерзанного тела с багряником в ране и звериным разрезом на горле стоял перед глазами, смешиваясь с воспоминаниями о тёплой комнате и насмешливом взгляде Чонин.
Собака, верный Гери, подбежала к нему, тычась холодным влажным носом в его бессильно повисшую ладонь. Она скулила, её живот был поджат от голода.
— Да, знаю, прости, — прохрипел Банчан, проводя рукой по её шерсти. Он чувствовал себя последним ублюдком. Не мог защитить себя, не мог накормить собаку. Не мог поймать маньяка, который водил его за нос, как щенка.
Он побрёл на кухню, движения его были медленными, механическими. Открыл холодильник. Пусто. Голодный, раздражённый лай Гери резанул по нервам. Он схватил первую попавшуюся банку с собачьим кормом, с силой швырнул её в миску, так что содержимое разлетелось по полу.
— На, жри, чёрт побери! — крикнул он, и его голос сорвался на визгливую, нездоровую ноту.
Собака отпрянула, испуганно прижав уши. Банчан увидел её взгляд — полный недоумения и страха. Не от голода. От него. От его ярости.
Он отшатнулся, сжав голову руками. Боже, во что он превращается? Этот психопат не просто играл с ним. Он методично разрушал его изнутри, превращая в злобное, неузнаваемое существо. И он проигрывал. С треском.
---
В это же время в уютном, неброском ресторанчике в дорогом районе Сеула Чон Ин отрезал себе кусочек сочного стейка средней прожарки. Он ел с изящной, почти женственной аккуратностью, тщательно пережёвывая каждый кусок. На столе рядом с бокалом дорогого красного вина лежал его планшет. На экране — сводка новостей. Заголовок гласил: «Загадочное двойное убийство в городском парке: маньяк-«Композитор» или подражатель?»
Он прочёл статью, и на его губах заиграла лёгкая, довольная улыбка. Особенно его позабавил комментарий «эксперта», который разглагольствовал о «символике багряника как знака очищения через страдание». Какая чушь.
Он отпил вина, смакуя его вкус. Всё шло по плану. Последнее «произведение» было не столько искусством, сколько необходимым жестом. Напомнить детективу, что правила диктует он. Что жизнь и смерть — это глина в его руках. И что тот, кто попытается подражать ему, всегда будет жалкой пародией.
Он перелистнул страницу, его взгляд упал на колонку светской хроники. Там была фотография его следующей… цели. Не жертвы. Цели. Красивая молодая женщина, наследница крупного состояния. Она улыбалась в камеру, не подозревая, что уже стала частью его замысла. Не сейчас. Позже. Всему своё время.
Мысль о Банчане, о его ярости и смятении, вызывала у Чон Ина тёплую волну удовольствия. Это было даже приятнее, чем сама еда. Он ловил каждую эмоцию детектива, как коллекционер бабочек, и прикалывал их булавкой к стене своего сознания. Скоро коллекция пополнится самым ценным экспонатом — полным сломом. Полным признанием.
---
Феликс нервно теребил рукав своего худи, сидя на скамейке в парке, недалеко от того самого места, где нашли тело. Встреча была его идеей. Он не мог сидеть один с тем, что начал подозревать.
Хёнджин подошёл бесшумно, как всегда. Его лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. Он сел рядом, не глядя на Феликса.
— Ну? Что так срочно? — его голос звучал устало.
Феликс сделал глубокий вдох. — Я… я играю с ним в шахматы.
Хёнджин медленно повернул к нему голову. — С кем?
— Не знаю. Аноним. Ник «Улыбка_Чешира». Но… — Феликс замолчал, подбирая слова. — Он говорит странные вещи. Про уничтожение, чтобы создать что-то красивое. Про игру, где фигуры — это люди. И его стиль… он идеально ложится на логику того, как этот «Композитор» действует. Слишком идеально.
Он посмотрел на Хёнджина, ища в его глазах понимание или хотя бы намёк на то, что он не сошёл с ума.
Хёнджин долго молчал, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на тёмную гладь пруда. Потом он тихо, почти шёпотом, произнёс:
— «Мы все смотрим в одну бездну, Феликс. Просто я, в отличие от тебя, нахожу в ней странную, извращённую красоту. А ты всё ещё боишься признаться, что тебе тоже интересно, что там, на дне».
Феликс почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Эти слова были не просто ответом. Они были признанием. Почти исповедью.
— Ты… ты знаешь, кто он? — выдохнул Феликс.
— Нет, — покачал головой Хёнджин. — Но я начинаю понимать его язык. И меня пугает не то, что он говорит. Меня пугает то, что часть меня… начинает ему отвечать.
Он поднялся со скамейки. — Будь осторожен, Феликс. Ты играешь не в шахматы. Ты играешь с огнём. И я не уверен, что ты готов сгореть.
Он ушёл, оставив Феликса одного с гудящей в ушах тишиной и страшной догадкой, что они все — Банчан, Хёнджин, он сам — уже не просто преследователи и жертвы. Они стали участниками одного чудовищного спектакля. И занавес только начал подниматься.