Глава 8
Грохот басов в клубе «Лабиринт» был физическим, давящим на грудную клетку. Феликс, оглушённый музыкой и собственными мыслями, пробился в мужской туалет, надеясь на секунду укрыться от этого хаоса. Он прислонился к раковине, плеская ледяную воду на лицо, пытаясь смыть навязчивое чувство, что за ним следят. Игра с «Cheshire_Smile», разговор с Хёнджином — всё это сводило с ума.
Дверь в туалет открылась, впуская очередную волну шума. Феликс даже не посмотрел, кто вошёл, пока не почувствовал, как чьё-то тело прижимает его к холодной кафельной стене.
Он вздрогнул и попытался вырваться, но захват был стальным. Он поднял голову и встретился взглядом с незнакомцем. Молодым, невероятно красивым, с тёмными глазами, в которых плясали отсветы неона и бездонная, хищная усмешка.
— Тише, — незнакомец приложил палец к своим губам, и его голос, тихий и хриплый, каким-то чудом пробился сквозь грохот музыки. — Не стоит шуметь.
Феликс замер, парализованный. Он узнал эти глаза. Не с фотографий из дела, а откуда-то из глубин своих кошмаров. Это был он.
— Ты… — прошептал Феликс, не в силах вымолвить имя.
— Я, — Чонин улыбнулся, как старый друг. Его свободная рука мягко отстранила влажные пряди волос со лба Феликса. — Lix_Shadow. Как неожиданно. И куда же пропал твой слон на прошлом ходу? Оставил короля без защиты.
Феликс почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он пытался что-то сказать, протестовать, но слова застревали в горле. Чонин наклонился ближе, его губы почти касались уха Феликса.
— Ты играешь осторожно. Как мальчик, который боится сломать игрушку. Настоящая игра начинается, когда ты не боишься всё сломать. Чтобы услышать звук… звук ломающегося стекла. Он прекрасен.
Его дыхание было тёплым на коже Феликса. Парень попытался оттолкнуть его, но его руки дрожали, не слушались.
— Отстань от меня.
— Но мы же только начали знакомиться, — Чонин насмешливо надул губки. Его взгляд скользнул вниз, к обнажённой ключице Феликса, где на коже проступала тонкая сетка вен. — И твоя королева выглядит такой уязвимой.
Прежде чем Феликс понял, что происходит, Чонин наклонился и прижал свои губы к его шее, чуть выше ключицы. Это не был грубый укус. Это был медленный, влажный, исследующий поцелуй. Губы были мягкими, но в них чувствовалась такая уверенная власть, такое знание, что Феликс задрожал всем телом. Волна жара, острая и постыдная, пронзила его. Он зажмурился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Чонин медленно оторвался, оставив на коже горящее, влажное пятно. Он смотрел на Феликса с довольным видом кота, играющего с мышью.
— Ходи аккуратнее, шахматист, — прошептал он. — Фигуры на доске имеют привычку оживать.
Он отпустил его, и Феликс едва удержался на ногах, прислонившись к стене для опоры. Чонин засунул руку в карман и достал маленький металлический брелок. Изящная, стилизованная кошка с ярко-зелёными глазами-стразами.
— На счастье, — он с лёгкостью вложил брелок в неподвижную, влажную ладонь Феликса. Его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг его пальцев, передавая холод металла. — Чтобы твой король не был таким одиноким.
Потом он развернулся и вышел, бесшумно растворившись за дверью, оставив после себя лишь запах дорогого парфюма, смешанный с дымом, и жгучее воспоминание о своём прикосновении.
Феликс медленно сполз по стене на пол. Колени подкосились. Он сидел на холодном кафеле, сжимая в дрожащей руке дурацкий брелок-кошку. Шёпот Чонина, его поцелуй, его слова о шахматах — всё это крутилось в голове, создавая невыносимый гул. Он чувствовал себя осквернённым. Напуганным до смерти. И самое ужасное — порочно заинтересованным. Он сидел на полу туалета в шикарном клубе и не мог пошевелиться, пока мир вокруг рушился.
Чонин вышел на ночную улицу, и прохладный воздух приятно охладил его разгорячённую кожу. Он сел в свою машину, пристёгнулся, но не завёл мотор. Пальцы сами потянулись к шее, к тому месту, где только что губами касался кожи Феликса.
Внезапно, из глубин памяти, всплыл образ. Не образ. Боль. Темнота. Холодный пол. И голос. Голос доктора Кима.
«Ты ничего не чувствуешь, мальчик? Ни боли? Ни страха? Мы это исправим. Мы найдём твой предел».
Он сжал руль так, что кости побелели. Он помнил каждый удар, каждый разряд, каждый час, проведённый в сенсорной камере, где единственным существом во вселенной был он и его собственная, разрывающаяся изнутри боль. Они пытались выжечь из него всё человеческое. И у них почти получилось. Они оставили после себя лишь идеальную пустоту, которую он заполнил своей собственной, вывернутой философией. Игрой.
Убийства были его способом доказать, что он существует. Что он может причинять боль, а не только принимать её. Что он — Бог в своём маленьком, кровавом мирке.
Но сейчас, сидя в машине и глядя на отражение своего спокойного лица в зеркале заднего вида, он почувствовал… пресыщение. Игрушка надоела. Острая, сладкая агония его жертв уже не приносила прежнего удовлетворения. Это стало рутиной.
Его мысли вернулись к Феликсу. К его испуганным, широко раскрытым глазам. К тому, как его тело дрожало от страха и скрытого возбуждения. Это было… мило. Забавно. Но не более того.
А потом его мысли, как всегда, сами собой, вернулись к нему. К Банчану.
К его ярости. К его боли. К той тьме, что пряталась за маской уставшего детектива. К тому, как он, связанный, лежал на его кровати, ненавидя и желая одновременно.
Вот что было по-настоящему ново. Интересно. Живо.
Он завёл машину. Мотор отозвался низким, мощным рычанием.
«Хватит», — подумал Чонин, выезжая на ночную трассу. Он больше не хотел быть простым мясником. Быть «Композитором». Это стало скучно. Предсказуемо.
У него появилась новая цель. Более сложная. Более ценная.
Банчан.
Не как жертва. Не как противник в игре «полиция-убийца».
Как объект одержимости. Как живое полотно, на котором он напишет свой самый гениальный шедевр. Он не будет его убивать. Он будет его разбирать по кусочкам. Мысль за мыслью, защиту за защитой, принцип за принципом. Он заглянет в самую глубь его души, найдёт там ту самую, родственную тьму и заставит её расцвести.
Он улыбнулся, глядя на бесконечную ленту ночного шоссе. Охота была окончена. Начиналось нечто гораздо более интимное. И бесконечно более жестокое.