Мир моими глазами

     С самого начала вся практика пошла наперекосяк. В тот день, когда я и ещё четверо однокурсников отъезжали в Карлайл, наш поезд отстал от графика и в итоге мы опоздали на два часа.

Фотограф, мистер Блэк, был очень недоволен: «Вы и на работу также опаздывать будете?! — прокричал он, багровея от злости, попутно кинув на меня яростный взгляд. — Вы хоть понимаете, что сейчас самый фотосезон?! Каждая минута на счету!» Я пыталась спрятаться за мальчишками, с которыми приехала, но чувство стыда только возрастало. Я глядела на лысого толстого мужчину, который брюзжал, сотрясая воздух своим грубым басом, и не могла успокоиться. Фотограф оказался неприятным человеком.

В первый же рабочий день мистер Блэк определил моё место и велел оттуда не высовываться, ибо своим видом раздражаю его (он так и сказал!) – я сидела в красной комнате, среди химикатов, и следила за тем, чтобы чернокожий ассистент, который так же раздражал Блэка, все делал правильно. Я же не делала ровным счётом ничего, потому как совсем скоро выяснилось, что мне не доверяют. И всё почему? Я, видите ли, девушка, да еще и невысокая – в пять футов два дюйма! Он даже рост на глаз определил, а то, что я не просто так была отправлена на практику в другой город, он понять не может.

«Нечего девушкам на работе делать, — презрительно хмыкал фотограф, щуря свои свинячьи глазки. — Вы – слабые выскочки. Ничего не умеете, только ноете, и ноете, по поводу и без... то вам жарко, то холодно, то скучно, то слишком весело, в итоге разговоров дофига, а работы – ноль... А ещё рожаете, а мы, мужики, должны декретные оплачивать. За безделье, ха! Тьфу на вас, бесполезные создания». Я жутко обиделась, ведь то, что он говорил, было неправдой, но ответить ничего не смогла. Воспитание не позволяло перечить старшим по возрасту и должности людям.

Остальные практиканты делали снимки групп студентов на выпускные альбомы, не обращая внимания на моё положение, и, вроде как, были этим довольны. В конце дня ребята даже не поинтересовались, где я пропадала, они просто забыли обо мне. Я вздохнула, осознала, что в такой пренеприятнейшей атмосфере пройдёт все лето, и поникла.

Первый месяц прошёл до безумия скучно и депрессивно. Я продолжала следить за ассистентом, изредка проявляла за него фотографии, покупала растворы, всякую мелкую канцелярию и ещё носила ребятам кофе, от запаха которого становилось плохо. Блэк давил изо дня в день, постоянно напоминая о моей бесполезной сущности, очень негативно рассказывал о своей беспомощной жене, проклинал Королеву и Маргарет Тэтчер, и еще отпускал непристойные шуточки в мою сторону в присутствии четырех оболтусов-однокурсников, которым лишь бы поржать. Всего за несколько дней я так возненавидела всё своё окружение, что начала срываться на родителей при телефонных разговорах. Мне хотелось лишь отдохнуть, выбраться из вечного плохого настроения и поскорее вернуться домой, ибо день ото дня становилось только хуже. Меня не интересовали ни работа в фотостудии, ни общение с клиентами, несмотря на то что они всегда рассказывали очень увлекательно о своём жизненном пути, но... просто поняла, что эта практика не даст новые знания – она отнимет время и нервы. В таком положении я всё чаще хмурилась, всё чаще оставляла фотоаппарат в сумке и всё больше расстраивалась – это плохой знак.

Единственное, что продолжало меня радовать – небольшие прогулки от студии до общежития и свободное время перед сном.

Карлайл был на удивление красивым. Небольшие однотипные улочки, словно застывшие в двадцатом веке, на одной из которых расположилась фотостудия. Они ярко контрастировали с настоящим средневековым замком в центре города, уже давно служившим железнодорожным вокзалом. Он не поражал размерами, но выглядел величественно и мощно. Толстые стены, сквозь которые проходили современные дороги, добавляли шарма, а в воображении часто всплывали придуманные истории о том, как на этом месте много веков назад проходили рыцарские турниры.

Чаще всего, мы возвращались с работы вечером, на закате, несколько минут слонялись по туристическим местам, затем, уставшие, приходили «домой», ужинали и отправлялись по комнатам. Мне повезло – я жила одна, так что могла расслабиться и заняться своими любимыми делами – чтением журналов, ведением дневника, разговорами по телефону и мечтами о лучшем будущем. Только это спасало меня, но ненадолго, ведь утром вновь приходилось вставать, «натягивать» улыбку на лицо и убеждать себя в том, что эта практика необходима для хорошего диплома.

Я поняла, что разочаровалась в выбранной профессии настолько, что у меня попросту опускались руки. Все видели во мне бесполезную неумёху, а я ощущала себя ужасной лгуньей, ведь обманывала саму себя ежедневно, постоянно говорила, что справлюсь с давлением, что сильная. На самом деле, это было далеко не так, ведь с самого начала поступила неправильно, а теперь было поздно что-то менять. Мне бы не удалось отстоять свою правоту, даже если б я сунула под нос Блэку своё портфолио с фотографиями. Он не поверил бы в моё авторство. Да и в студии было всё равно, насколько хорошо ты фотографируешь, здесь была главной скорость работы, а меня считали до ужаса медлительной.

В начале июня я поняла, что не выдержу в Карлайле без поддержки близких людей. Я начала грустить, рыдать без причины, вопрошать у Бога о том, ждёт ли меня какое-либо вознаграждение за нынешние муки. Мне было невыносимо больно и душно сидеть в этой клетке без возможности улететь, высказать своё мнение, меня не понимали и не хотели понимать, а тем более никто не желал видеть. Я была нужна только в Лондоне, но вернуться туда раньше времени было очень проблематично. Для поездки обратно нужен серьёзный повод, и концерт новоиспеченной группы из какого-то там Бэзилдона (о котором Блэк не знал ровным счётом ничего) таковым не являлся. «Сколько не проси, Уиллет, — нагло ухмылялся начальник, нарочно коверкая мою фамилию, — но ты не выпросишь у меня ни одного дополнительного выходного. Ни одного». Я отчаялась и уже было потеряла надежду сдержать обещание, данное Дэйву перед отъездом, о чем и хотела сообщить ему в тот же вечер, но судьба распорядилась иначе.

Когда я уже собиралась набрать номер лучшего друга, раздался звонок. Мама без запинок сообщила плохую новость – бабушку госпитализировали и ей требуется срочная повторная операция.

Я сначала не поверила своим ушам. Какая повторная операция, если бабуля всегда отличалась крепким здоровьем? Перед моим отъездом она превосходно себя чувствовала, бодро бегала по дому, суетилась об обеде и, как обычно, давала мудрые наставления и советы, приводя в пример случаи из жизни. Когда мы созванивались, она звучала здоровой, её совершенно точно ничего не беспокоило, иначе она бы сказала. Я даже переспросила маму, уверена ли она, что с бабушкой что-то случилось, но это оказалось правдой.

Инсульт. Она потеряла сознание во время одной из своих домашних выставок. Еще до инцидента гости отмечали несвойственную бабушке вялость и помятый вид, и сразу же заметили, когда она вдруг исчезла из их поля зрения. Затем они обнаружили её на балконе второго этажа и моментально вызвали скорую. По словам мамы, которая говорила очень быстро, но ровно, с того момента бабуля так и не приходила в сознание.

Я отказывалась в это верить. Это просто не могло быть правдой. Жизнелюбивая и активная, она была для меня всем: лучшей подругой, которая всегда могла выслушать и поддержать, строгим учителем, научившим меня любить искусство во всех его проявлениях, внимательной няней, которая смогла меня воспитать, как положено... Она всегда верила в меня, успокаивала, когда что-то не получалось, подбадривала, мирила, когда я ссорилась с родителями... Она была самой сильной женщиной, которую мне приходилось знать. Несмотря на её нелегкую судьбу, я никогда не видела, чтобы бабушка плакала или опускала руки, – её стойкость и бодрость меня поражали. Я ровнялась на неё. Она была моим кумиром. И разумеется, мне было страшно подумать о том, что ей потребуется какая-то серьезная медицинская помощь... Но это случилось.

Первая операция, состоявшаяся в тот же день, как бабуле стало плохо, прошла безуспешно. Повторная была назначена на пятнадцатое июня, до которого оставалось всего два дня, и это означало только одно – теперь я обязана поехать домой, чего бы мне это не стоиот. Меня уже не интересовало, как отреагирует Блэк, было не важно как отнесётся к этому известию руководство колледжа, но я должна поддержать дорогого мне человека.

На следующее утро я была полностью готова к отъезду домой. Руководитель практики от колледжа подтвердил возможность уйти на выходные в экстренном случае, но только до следующей недели, однако мне этого хватало. Оставалось только сообщить обо всём Блэку. Я ожидала гневной тирады в свою сторону, мол, опять от работы отлыниваю, но фотограф лишь хмыкнул: «Это не мои проблемы. Иди на все четыре стороны, от тебя все равно никакой пользы». Таким образом, день операции оказался свободным, ровно как и день выступления Бэзилдонской группы под названием «Composition of Sound», но я не была этому рада. Я до сих пор боролась с желанием сообщить Дэйву о том, что прийти на концерт не получится, но я слишком сильно чувствовала ответственность за сказанные ранее слова, к тому же, мне не хотелось терять друга в столь нелёгкое время. Однако я осознавала, что для веселья места нет, ибо, кроме прочего, ради оплаты бабушкиного лечения, родителям пришлось влезть в огромные долги. Надо было думать, как вытаскивать родственников из пропасти, а не развлекаться с друзьями. Но обещание есть обещание.

Через семь долгих часов поездки в неудобном междугороднем поезде, наедине со своими мыслями и переживаниями, я прибыла в хмурый и тоскливый Лондон. Знакомые с детства пейзажи заставили моё сердце трепетать. Я почувствовала некоторое облегчение, очутившись в привычной обстановке, но разум все равно затмевался сомнениями, и что-то подсказывало мне: «Сегодня всё пойдет наперекосяк». Я стояла возле входной двери родного дома, стараясь отогнать эту пульсирующую в голове мысль, и не решалась постучаться. Несколько минут я вслушивалась в тишину, но затем из приоткрытого окна, рядом со мной, послышалось резкое высказывание, которое окончательно вывело меня из раздумий.

�A�]���5