Мир моими глазами

      Из дома тут же начали доноситься недовольные возгласы и непрекращающиеся упреки. Голоса были женскими, но ни один из них не принадлежал моей маме; более молодой звучал до боли знакомо – тепло и высоко, но обиженно, с некой досадой, а второй я не совсем узнавала, он был взрослее, грубее, с явным напором, в котором при каждом полукрике слышались немецкие словосочетания. Я озадаченно моргнула несколько раз, за секунду перебрав всех знакомых немцев, затем тряхнула головой и поняла, что за дверью находятся моя подруга и её мать. Поставив дорожную сумку на сырую землю, я подошла к окну, дабы посмотреть, что происходит, и неожиданно столкнулась взглядом с другим человеком. За стеклом, лицом ко мне, стоял высокий нескладный юноша, сложивший руки на груди. Светлая шевелюра прикрыла весь его широкий лоб, но даже с этим я заметила, как приподнялись у него брови. Скучающее выражение лица сменилось на неуверенность почти сразу, как я заглянула внутрь собственного дома. Парень сразу обернулся назад, прерывая пылкую тираду своей матери, и из-за широкой спины юноши спешно показалась такая же светловолосая, кареглазая, модельной внешности девушка – Розалин Франке – моя лучшая подруга. Она радостно улыбнулась и помахала ручкой, приветствуя меня, а затем исчезла из поля зрения. Её брат-близнец – Бенедикт – не отходя от окна продолжил неудобную холодную беседу вместо сестры.

Я снова подскочила к двери, и, не успела опомниться, тут же угодила в крепкие объятья Розы.

— О, это было ужасно, Ди, ужасно! — по обыкновению быстро пожаловалась подруга, сдавливая мои плечи еще крепче, заставляя, тем самым, как можно быстрее отделаться от её удушающей хватки. Хотя, несмотря на всё, я была безмерно рада вновь встретиться с лучшей подругой. — Полгода в кругу родственников, полгода в тесной коробке Кёльна, в окружении чересчур пунктуальных немцев и бесящих родителей, ты только представь!..

— Можешь ничего не говорить про «тесную коробку», — отстранившись от гиперактивной девушки выдохнула я, — это слишком жизненно на данный момент.

— А Бену там понравилось, — по секрету шепнула Роза, нахмурившись, ожидая от брата какой-либо реакции.

Высоченный парень взял мою сумку и хмыкнул, ничего не ответив. Он давно смирился с тем, что сестра вечно высказывает заведомо неправильные догадки окружающим. В подтверждение этого, Бен поплёлся в дом. Мы с Розой последовали за ним.

На удивление, весь первый этаж был погружен в непривычную полутьму: лампочка горела только на кухне, над раковиной, но этого тусклого света вполне хватало, чтобы разглядеть прихожую. Возле полки для обуви расположились огромные пакеты с вещами, а вся вешалка оказалась завалена новенькой одеждой семьи Франке. Я отшатнулась от двери, скинув босоножки в сторону, и взглянула на Фрау Франке, которая стояла посреди кухни, тучно нависая над столом. Она курила, выдыхая дым в лицо моей мамы. Та, в свою очередь, скованно сидела на стуле, положив руки на мятый фартук, и устало следила за близняшками. Она никак не отреагировала на мое появление, лишь поджала губы и смахнула прядь седеющих волос с лица.

Я ужаснулась. Мама выглядела очень больной и подавленной, она сильно похудела, заметно ослабла и совсем не улыбалась.

— Добрый день, Фрау Франке. Привет, мам, — несмотря ни на что, вежливо поздоровалась я, принимая из рук Бена свою сумку. Я направилась на второй этаж, не обращая внимания на хлопнувшую дверь позади себя.

Бен вновь вышел из дома, а Роза подпрыгнула от неожиданности и схватилась за мой локоть, испуганно выдохнув: «Вот дурень!». Именно этот громкий звук вернул меня в реальность, сработав как пощечина.

Я не появлялась в своей комнате почти два месяца, но за это время здесь ничего не изменилось: все также одиноко висел на громадном под потолок шкафу моя желтая легкая пижама; на тёмном деревянном столе, рядом со шкафом, разбросаны уже устаревшие, но дорогие сердцу журналы; дешевый скрипучий табурет задвинут под стол, задёрнута светлая полупрозрачная тюль, а одноместная, но довольно широкая кровать, как всегда, расправлена и сбита, будто на ней кто-то спал сегодня. Я с умилением и особым теплом заметила, что в комнате не было ни единой пылинки – мама убиралась здесь каждый день, впрочем, не трогая всё остальное, зная, что я этого не люблю. Я скинула сумку к столу и открыла окно. Роза уселась на кровать, скрестив руки на коленях, и тоже огляделась, верно подметив:

— Как будто у тебя в комнате время застыло. Ничего не меняется, — затем она театрально хихикнула, прикрыв ладошкой рот, и пригласила меня присесть рядом, от чего я не отказалась. — Вообще-то, мать меня ждёт внизу, но не могу же я уйти не узнав, как дела у тебя. Всё ещё ни с кем не встречаешься?

Я задумалась. После длительного перерыва в нашем общении, первое, о чем поинтересовалась подруга – это вопрос о личной жизни. Впрочем, мне было все равно. Внутри бушевали куда более сильные эмоции, и я, мотнув головой, кротко ответила тихое «Нет».

— Так и состариться в одиночестве не долго, — серьезно протянула Роза. — А я в Кёльне с таким замечательным мужчиной познакомилась! Всё в нём хорошо: он и высокий, и сильный, и руки у него красивые, с длинными пальцами, как я люблю, и ещё он шатен, – ну мечта! Только он усатый, не сильно умный и уже женат. Эх.

— Не судьба, — отозвалась я. Подруга пожала плечами, вздохнув. Пока она вновь не начала говорить, я, сама того не понимала, уже встряла в диалог жалобой: — Я тоже с мужчиной познакомилась. Практику ведёт у нас. Противный тип. У меня от него мурашки по коже. По его мнению, женщины виноваты во всех мировых бедах. Мне от него вечно из-за этого достаётся. Слава Богу, хоть домой отпустил, а то пришлось бы писать заявление о переводе в другое место...

— Его случайно не Джордж зовут? — уточнила Роза, приподняв бровь.

— Нет... Не знаю. Фамилия – Блэк, а имя меня не интересует, — пробубнила я. — А что?

— Да есть у отца знакомый. Тоже такой, знаешь, неприятный до невозможности. Невыносимый и грубый, хотя прикидывается джентльменом. Они с отцом вместе работали над... а, впрочем, не важно. Просто напомнила этим описанием Джорджа, — девушка взмахнула рукой, а затем заглянула мне в глаза. — Но ты ведь осторожна с этим Блэком, верно? Он же ещё ничего противозаконного не сделал?

Я вновь отрицательно мотнула головой.

— Хорошо, — улыбнулась Роза, но затем пригрозила пальцем, — а то у меня тоже связи есть. Можешь обращаться, если чего...

Она, вздохнув, встала с кровати и прошлась по комнате, разминая тело. На удивление, это происходило молча, хотя обычно Роза постоянно о чём-то рассказывала. Мне нравилась её эмоциональность, её монологи отвлекали от собственных мыслей, поэтому я была бы не прочь узнать о том женатом шатене. Однако подруга, видимо, уже услышала новость о моей бабушке, а потому посчитала тишину уместной. Я благодарно кивнула и нашла в себе силы улыбнуться, хотя улыбаться было особо нечему.

Роза, простая душа, все наши разговоры называла «секретиками», но о них знали абсолютно все, кроме, может, её родителей. С родителями они с Беном никогда не ладили. Постоянно ссорились, кричали друг на друга, каждый считал при этом себя правым. Наблюдать за ними всегда было очень дико, в некоторые моменты кто-нибудь из них обязательно переходил границы и начинал откровенно оскорблять того, с кем ведется спор. Ругань стояла страшная, не утихала и после часа разговора. Роза всегда звонила мне и плакалась об этом. «Родители нас не понимают, они не даже не хотят выслушать, что мы им говорим...», а Фрау Франке всё высказывала моей матери, и из её уст всегда звучала одна и та же фраза: «Не нужно было их везти в Лондон, они бы тогда не были такими неблагодарными». Она всерьёз была уверена, что отдаляться от предков двойняшки начали сразу после переезда в Лондон. И мне охотно в это верилось.

Я как раз познакомилась с Розой и Беном в то время. Нам было по пять лет, но я отлично помню день, когда в группу детского сада впервые привели этих двух сорванцов. Они даже толком не знали английского, вернее, всё понимали, но ничего не могли сказать, а потому им было сложно найти себе друзей. Вначале всем было интересно поглядеть на иностранцев, но постепенно интерес к новеньким у остальных детей из группы пропал, и двойняшки почувствовали себя брошенными. Я их понимала, ведь из-за робости, друзей у меня тоже не было. Мне больше нравилось проводить время в компании воображаемых друзей, чем с настоящими людьми, так что каждый день я приходила в сад, садилась за стол и там играла сама с собой. Вот и тогда, пока двойняшки крушили все подряд из-за недопонимания и недостатка внимания, я сидела за кукольным столом и спокойно рисовала.

Любопытная Роза, пребывая в наказании стоя в углу, решила поглядеть, чем я занимаюсь. Она моментально подсела ко мне и начала что-то быстро лепетать. Бен последовал её примеру, и оставшийся день мы провели втроём. Мне было смешно, ведь я ничегошеньки не понимала, но мы нашли выход, и общались с помощью рисунков.

Через несколько дней моих новых друзей забрали из детского сада, – воспитательница настоятельно порекомендовала перевести Розу и Бена на домашнее обучение и нанять няню. Так как мы с Франке некоторое время жили по соседству, няней для двойняшек стала моя мама. У нее не было опыта работы с детьми, но она всегда отличалась уверенностью и допустимой строгостью (кроме того, нашей семье срочно требовались деньги, а Франке были богаты), так что её приняли. С тех пор нас было не разлучить, ведь мама брала меня с собой на работу, позволяя тем самым резвиться с единственными друзьями. Со временем, уровень английского у двойняшек вырос, но в их фразах всё ещё продолжали проскакивать немецкие слова, однако в контексте я их прекрасно понимала.

В школу мы тоже пошли вместе, и там умудрились собрать целую компанию из необщительных девчонок и мальчишек. Вначале мы были изгоями, один из главных школьных задир даже придумал мне кличку – Ди, что означало «олень» (в то время моей повседневной прической были два «хвостика», которые многим напоминали рога), но совсем скоро этот же мальчишка присоединился к нам и переиначил значение, доступно объяснив всем, что Ди – это сокращение от слова «дорогая». После этого нашу компанию перестали дразнить. Я до сих пор считаю школьные времена самыми лучшими, ведь так легко и безмятежно мне никогда не было...

— А что там с этим, который панк? — резко поинтересовалась Роза, вытянув меня из воспоминаний. Я вновь огляделась и с удивлением обнаружила подругу возле письменного стола. Она держала в руках фоторамку, на которой запечатлено Рождество: мы с Дэйвом стояли обнявшись в доме моей бабушки, на фоне наряженной ёлки, и смеялись над шуткой, понятной только нам двоим.

В груди что-то защемило. Щеки вспыхнули, а в голове проскользнула мысль о неправильности собственных рассуждений. Я торопливо поправила воротник блузки и отряхнула юбку от невидимой пыли.

Волнительно это признавать сейчас, но ведь легкость и безмятежность я чувствую и с Дэйвом. И это чувство усиливается с каждым разом, заставляя сердце трепетать в ожидании чего-то... чего-то невозможного. Кажется, я всегда знала, что рядом со мной находится удивительный человек, и была уверена в том, что его ждет большое будущее.

— С Дэйвом? — даже произнося его имя становится как-то легче и тяжелее одновременно. Легче от того, что он продолжает быть моим другом, даже если мы видимся раз в несколько месяцев. Тяжелее от того, что я до сих пор прокручиваю его слова в голове. Слова о том, что я не могу отменить какие-то свои планы ради него. Это сильно давит. — Он сегодня со своей группой даст концерт в Бэзилдоне. Он, наверное, в порядке...

Розалин оживилась. Она округлила глаза и, подсев ко мне, начала торопливый восхищенный расспрос:

— Боже, концерт?! С группой?! Почему ты молчишь о таком? Это сегодня будет? А где? А, в Бэзилдоне, да, ты же уточнила. А во сколько? А у него симпатичные друзья? Неужели ты пойдешь? Ты же ни разу не бывала на концертах!

Я вновь взглянула на фотографию, которую Роза все еще держала в руке, и разглядела, с как трогательно и очаровательно выглядел Дэйв во время съемки. Тогда мы оба были беспричинно счастливы, и если бы первый концерт состоялся зимой, я бы не раздумывая пошла на него. Теперь же что-то отталкивало меня. Я боялась разочароваться. И боялась разочаровать.

— Пойду, — неосознанно, но твердо подтвердила я, хотя в действительности еще ничего не решила.

Роза вновь встала с кровати, на этот раз воодушевленно и энергично, затем поставила фоторамку обратно на полку и направилась к двери.

— Это просто ух-ты! Я бы тоже с удовольствием пошла куда-нибудь развеяться, — весело протянула подруга. Я, вздохнув, принялась разбирать сумку. Если уж точно поеду посмотреть на выступление, то ехать нужно сейчас, иначе будет поздно. — Немного обидно, конечно, ты ни разу не ходила со мной на выступления, хотя я тебя всегда зову... Ну да ладно. Давно ли у него группа-то собственная имеется? Ты, вроде, ничего такого не рассказывала.

— Ну, по его словам, он недавно присоединился к ребятам, может, в мае... или раньше, — пропыхтела я, скидывая на пол ненужные конспекты, линзы, дополнительную вспышку и штатив. Ничто из этого так и не пригодилось. — А, он еще до нашего знакомства со всякими группами шастал. Не знаю, играл он в них или нет, я, честно, этим не интересовалась.

Освободив место в многострадальной дорожной сумке, я сразу же начала ее вновь наполнять вещами, которые точно понадобятся в Бэзе. Если и ехать, то только с ночевкой, чтобы не добираться поздно вечером домой в полупустой электричке, поэтому я стащила со шкафа пижаму, закинула крем для лица, проверила, есть ли с собой расческа, паспорт и ключи от бабушкиного дома, а затем, выпрямившись, взяла с полки полароид и задумчиво повертела его в руках.

— Сомневаешься, стоит ли его брать? — сразу же полюбопытствовала подруга, которая все это время бродила возле двери туда-сюда, разглядывая интерьер комнаты.

Я, поправив челку, отрицательно хмыкнула, но девушка на это не обратила внимания.

— Он тебе сегодня обязательно пригодится, — уверенно сообщила она. — Сегодня же такой знаменательный вечер будет! Если не сделаешь фотографии, как же ты потом вспомнишь о первом выступлении своего друга?

— Я вообще думаю оставить всю технику дома, — не раздумывая пробормотала я, на что подруга удивленно вытянулась и растерялась. Я, взглянув на складной штатив, боролась с желанием поведать сейчас о возрастающем отвращении к фотографиям и фотографам, и о том, какое давление испытываю на себе день ото дня из-за профессии, но мне вовсе не хотелось утешения от Розы, а потому я, снова улыбнувшись, поспешно добавила: — Ведь можно наслаждаться моментом и без фотоаппарата. Я знаю, что это звучит странно, но очень устала видеть мир через объектив, хочу немного отдохнуть от камер и вспышек. На работе этого хватает.

— Эй, я же не настаиваю и не осуждаю, — справедливо заметила девушка. Я взволнованно выглянула в окно, лишь бы только не смотреть в ее пристальные глаза, и почувствовала неловкость из-за собственного вранья. — Не хочешь – не надо. Просто тебя редко можно застать без фотоаппарата. Ты же любишь это дело.

— Ну да, — выдохнула я.

За окном все еще было очень хмуро, и я боялась, что начнется дождь. Низкие кучные облака меланхолично плыли на запад, гонимые сильным ветром, бушующим высоко над домами. Внизу же ни малейшего намека на ветерок не было, улицы прогрелись недавним теплым солнцем и теперь отдавали весь жар обратно в воздух, из-за чего не получалось спокойно вздохнуть. Дышать стало еще тяжелее, когда люди покинули свои офисы и на машинах отправились обедать кто куда – выхлопные газы проникли в здания, забивая вентиляцию, оседали в легких и раздирали горло. Я сглотнула, почувствовав неприятный горький привкус, тряхнула головой, накинула сумку на плечо и спустилась с Розой на первый этаж, всё ещё пребывая в задумчивости от наблюдений за погодой.

Теперь свет горел только в гостиной. Мама сидела на диване с книгой в руках, и продолжала делать вид, будто вокруг никого нет. Фрау Франке суетилась в прихожей, перебирая находившиеся в пакетах вещи, а заметив нас, она фыркнула, подозвав дочь к себе. Розалин тут же недовольно нахмурилась, махнула мне рукой и громко зашагала к матери.

Через несколько секунд обе гостьи были готовы уйти. Только тогда мама оживилась: она быстро встала с дивана, широко улыбнулась и со всеми распрощалась по-французски – короткими поцелуями в щечку, – а затем, закрыв дверь, растерянно повертела книгу в руках, будто бы впервые ее увидела.

— Не думала, что ты сможешь приехать, — созналась мама, забыв вытащить ключ из двери. Я, даже не раздумывая, сделала это за нее, и мы обе на секунду застыли в ожидании. Мама, впрочем, опомнилась быстрее меня, добавив: — Хорошо, что ты смогла вырваться ради бабушки.

— Я бы в любом случае приехала, даже если бы пришлось сбежать, — пожав плечами высказалась я, тут же поправив съехавшую сумку, — ведь семья важнее, чем какая-то практика.

— В таком случае, куда ты собираешься сейчас, если операция завтра? Не хочешь дождаться папулю? Ты ведь даже не поела, — неодобрительно кивнув на меня, спросила мать. Она развернулась и отошла обратно к телевизору, чтобы поставить на место книгу, но возвращаться ко мне не стала, вместо этого пройдя дальше на кухню и начав обычную стряпню.

Я неуверенно промямлила, не желая раскрывать всех планов:

— В Бэзилдон, — а убедившись, что бледность и некая болезненность маминого лица оказалось всего лишь неудачным освещением, я спокойно закончила мысль: — Я не хочу есть, мам. Аппетита нет. Останусь в Бэзе с ночевкой, так что не ждите.

От мамы сразу же прозвучали стандартные вопросы: «На чем планируешь добраться? Что кушать будешь? Чем займёшься? Хватит ли денег?», на которые я с легкостью ответила, что уже не маленькая и что-нибудь придумаю даже в экстренной ситуации. Такое милое и простое родительское беспокойство придало нам обеим сил. В конце концов, мама сдалась. Она, облегченно улыбнувшись, пожелала мне удачной дороги, и продолжила готовить. Я поняла, что дома меня больше ничего не держит, и, быстро обувшись всё в те же босоножки, вышла на одну из многочисленных улочек Фулхэма, даже не представляя, как пройдёт весь остаток этого дня.