Мир моими глазами

Дела пошли значительно легче и веселее с тех пор. По крайней мере, не приходилось грустить и подолгу оставаться наедине с собой.

Полный комплект моих вещей был доставлен Дэйвом в целости и сохранности (он даже спрятанный под матрасом дневник нашел!), и я принялась дописывать диплом, продолжая, как ни в чем не бывало, параллельно работать в музыкальном магазине и кафе. Дэйв же носился с друзьями по Лондону и его пригородам, давая концерты, а в свободные дни засиживался у меня в гостях допоздна.

«Это чем-то напоминает посиделки в прошлом году, не находишь?» — спрашивала я. Он отвечал: «Нет. Теперь как-то всё по-другому», — и я не могла не согласиться с этим утверждением. Подобные встречи становились похожи на пытки щекоткой: приятные и отталкивающие одновременно. Однако на вопрос «почему так?» ответить с той же ясностью не могла: общение возобновилось, обида прошла и всё встало на свои места, но что-то мешало наслаждаться присутствием старого друга в родительском доме. Думалось, что это связано с усталостью, и что после сдачи диплома это чувство пройдёт. Ха, наивная.

Диплом группа «фотографистов», как нас называл декан факультета, защищала пятнадцатого декабря. Мероприятие прошло вполне спокойно, только Сидни снова отличился: вместо переделанной курсовой, регулярно сдаваемой на проверку куратору, притащил совершенно новую работу по своему любимому направлению в искусстве. Бордовый то ли от гнева, то ли от стыда куратор чуть было не выставил наглого парня за дверь, но из-за уважения к проявленной смелости остальные профессора колледжа дали Уайтчепелу договорить, и даже оценили весь результат на «отлично». Чего не скажешь о моей работе.

Неоднозначная тема по художественной фотографии с емким названием «Портрет современности», включавший в себя снимок Дэйва, как яркого представителя панк-культуры, и еще нескольких ребят-сокурсников (в том числе и Уайтчепела, который тоже втиснулся в понятие панка) заставила профессоров презрительно фыркать после каждой минуты моего рассказа. Возможно, в этом также оказалась виновата спешка, с которой дописывала речь на выступление (буквально на коленке перед выходом из дома), но основной причиной, без сомнений, стала именно тема. Не всем старикам нравились бунтари, устраивавшие на улицах городов настоящий хаос время от времени, но много ли они понимают в самовыражении и современных реалиях? Молодым ребятам хотелось признания, чего-то абсолютно нового, поэтому и сжигали дотла старые понятия, воздвигали на их месте свои принципы и идеалы, выставляя на первое место свое Эго. Мне казалось это несколько романтичным и пропитанным духом нового времени, футуристичным, как сейчас принято называть, хоть и понимала, что будущее не за бунтарством, а за спокойными тихонями в офисах, о чем и твердила оценочной коллегии на протяжении «пяти минут позора». Вроде как, они согласились.

На выходе я получила свое «хорошо» с замечаниями к куратору, и поспешила в кафе на первом же поезде; настроение, несмотря на маленькую неудачу, щебетало в груди с той же легкостью и поверхностным счастьем, что и год назад на защите курсовой, с поправкой на то, что после выхода из здания колледжа меня встретил не Дэвид Гаан, а все тот же сокурсник Сид, который также спешил на поезд.

За неделю до сдачи он поделился со старостой новостью о том, что нашел работу по профессии в солнечном Корнуолле. Главная болтушка группы тут же растрепала остальным, что однокурсник продолжит это неблагородное, по её мнению, дело сразу после выпуска из колледжа, но в действительности Сид даже не собирался дожидаться выпускного, чтобы осуществить давно задуманное, о чем и рассказал мне по дороге к вокзалу.

— Так что не быть мне барменом на прощальной вечеринке, — завершил повествование Уайтчепел.

— И что же, ты прямо сейчас отправляешься в Сент-Остелл? — поинтересовалась я, вспомнив, как в детстве, ослепленная хищным летним солнцем, чуть не свалилась с мыса «Лэндс-Энд». Затем воспоминание об одном из удачных путешествий на юго-запад страны растворилось в повседневности. Город вокруг снова зазвучал криком прожорливых чаек и грохотом новостройки, а я, спешно перебирая ногами, продолжила: — Будешь работать в жёлтой газете, а жить в съемной комнате?

— А чего ждать у моря погоды? Моя скандальная характеристика отлично подошла их издательству. И потом, надо же с чего-то начинать, — с ярко выраженным удовольствием отозвался Уайтчепел, затем озадаченно встрепенулся и потер лоб. — Но я не понимаю, почему ты, мечтающая о собственной студии, до сих пор не предприняла ни один шаг к осуществлению цели?

— Ну... — этот вопрос застал врасплох. Я нахмурилась, стараясь отыскать подходящий ответ, но так ничего и не придумала. — Не чувствую себя готовой к этому.

— То есть, по-другому, ты попросту боишься что-то новое начинать? Попросту говоря, оставить привычный образ жизни испугалась, — парень наступательно замедлил шаг, чтобы не сбивалось дыхание при разговоре, что выглядело очень вежливо с его стороны. Однако странный тон меня пугал и заставил остановиться совсем, не обращая внимания на недовольство прохожих, вынужденных обходить нас стороной. О мою спину даже холодный ветер споткнулся, что говорить о вечно спешащих людях. — Да не робей ты так. Ты же в Карлайле отлично справлялась, несмотря на брюзгливость Блэка. Мне даже казалось, что тебе чем-то нравилось в той студии. Ты казалась... не пойми неправильно, но ты будто на своем месте была.

Я вновь оторвалась от реальности, вмиг вспомнив атмосферу вечного презрения и угнетения в студии на севере страны. Потное, скользкое лицо жирного Блэка, внезапно возникшее в памяти, что-то нелепо гаркнуло. Я, сморщившись, мотнула головой: «Ты явно что-то перепутал. Я там как в клетке себя чувствовала».

Сид, перекинув свой кейс в другую руку, хмыкнул: «Даже если и так, — и, продолжая говорить, двинулся в сторону саутендского железнодорожного вокзала, — ты подумай всё-таки: не все работодатели будут столь же неприятными. И лучше уже сейчас портфолио набивать. Начало-то уже положено, из колледжа только рекомендацию выписать не забудь».

Слова однокурсника смогли дать пищу для размышлений. Может, я действительно могла бы попытаться устроиться куда-нибудь? Поискать объявления в газетах, поспрашивать знакомых. У Франке наверняка есть в друзьях кто-то из творческого круга.

«Нет, — засомневалась я, — в таком деле нельзя полагаться на других. Лучше самой обзвонить все студии». Однако одно только представление о том, как буду каждый раз слышать один ответ: «не берем без опыта работы», приводил в ужас. Лондон, как мне казалось, – не то место, откуда молодой специалист с легкостью начинает трудовую деятельность (особенно когда вся страна переживает кризис и работы катастрофически не хватает), даже при наличии хорошего портфолио, а ехать в другой город – значит снова бросить Дэйва и семью. Никто из них не был бы рад такому повороту событий. Да и самой не хотелось подводить ожидания близких: а если бы я сейчас бросила всё ради мечты, но так и ничего не добилась?..

Сид до самой посадки в поезд болтал о курортном городке в Корнуолле и знакомых оттуда, и в завершение длинного восторженного монолога (который я благополучно пропустила мимо ушей) добавил: «Ну, я тебе ещё позвоню из нового дома, расскажу, как там. Сейчас не буду больше докучать, а то прям чувствую, что уже надоел этой болтовней», — на его слова не пришлось отвечать.

Поместив сумку с дипломом на собственных коленях, я проводила взглядом ушедшего в тамбур парня и, наконец, позволила себе расслабиться в неудобном жестком кресле почти безлюдного пригородного электропоезда, который запоздало начал свой путь до «Фенчёрч стрит». То разгоняясь, то тормозя – поезд вез немногочисленных пассажиров в точности на запад, сквозь разыгравшуюся метелицу. Мелькающие каменные домики за окошком с двойным стеклом сменялись редкими деревцами, которые, в свою очередь, обрубались укрытыми инеем полями – они были огорожены заборчиками, но вряд ли их кто-то охранял всерьёз. В это время года они выглядели совсем заброшенными, но всё такими же бесконечно необъятными.

В нос ударил густой запах табака – Сид вернулся из тамбура, забросил кейс на соседнее кресло и, откашлявшись и сплюнув на пол, уселся рядом со мной, широко расставив ноги: «А знаешь, что я подумал? Было бы здорово как-нибудь организовать встречу выпускников. Махнули бы в горы, как на позапрошлых каникулах...» Он уставился в окно и замолчал, наблюдая за той же безжизненной загородной картиной: мы вырвались из метели, но плотные облака до сих пор закрывали небо, и не было понятно – день ли сейчас или уже вечер.

Приятный женский голос диктора объявлял названия остановок – станцию за станцией, мы проехали Баркинг и справа показались дымные заводы и почернелые многоэтажки. Поезд продолжал двигаться медленно, пока не остановился совсем на переполненном перроне в центре Лондона. Серая затхлая столица часто встречала своих жителей и гостей мелким дождем, но сегодня радовала по-зимнему грубоватым солнцем – оно приятно озаряло весь железнодорожный вокзал. Удивительно, как от места к месту меняется погода. Я хмыкнула этому наблюдению и зачем-то улыбнулась:

— Тебе, наверное, забавно каждый раз приезжать в столицу, — Сид, засобиравшийся на выход раньше меня, застыл, вытянув лицо. Но продолжать размышлять о погоде внезапно показалось скучным, и пришлось сымпровизировать: — Ну, электричка-то идет мимо района Уайтчепел.

— А-а-а... — зевнув, отозвался однокурсник, затем выдавил смешок и признался: — Я об этом никогда не думал.

Я тоже.

Вибрация, чуть ранее давившая на позвоночник, смолкла. Вместо привычной длительной тряски и гула электрички вокруг ожили разговоры людей, а собственные неровные шаги откликались лёгким головокружением. На улице было прохладно – после распаренного вагона это особенно сильно ощущалось – я остановилась между лавочек на станции и выпустила изо рта сгусток пара.

Уайтчепел, чье краснеющее от мороза лицо выражало полное доверие и спокойствие, раскрыл кейс: «Кстати, Чарла, — и вытянул оттуда сверкнувшую на солнце цепочку, — ты ее оставила в кабинете, но я подумал, что твой лучший друг будет очень недоволен, если ты потеряешь его подарок. Хотя не знаю, как он бы себя повел, но я бы точно обиделся. Держи».

Я замешкалась в словах благодарности, и даже чуть опешила от счастья, но кулон приняла, быстро убрав его в карман.

Сид неуверенно улыбнулся:

— Может, тебе эти слова покажется эгоистичными и несуразными, учитывая наши с тобой, скорее, приятельские, чем дружеские отношения, но... Я был бы рад, если бы ты как-нибудь смогла проведать меня там, в Сент-Остелле. Как только я устроюсь нормально. Что скажешь?

И отчего-то почувствовалось некое облегчение. Я вдруг четко осознала, что прямо сейчас завершается один из важных жизненных этапов – студенчество. Больше не будет разных приколов, творческих заданий, эссе, ленивых прочтений учебников перед сном и беготни из Фулхэма в центр Саутенда, но связь с прошлым не оборвется, если будет, с кем поговорить о временах тяжёлой и весёлой учебы.

Я согласилась:

— Приеду, только если самой будет, чем хвастаться.

— Эй, я же тебя не для хвастовства к себе приглашаю, — возразил Сид, мельком взглянув на часы. — Это ж сколько лет может пройти, пока руку набьешь? Хотя твой настрой мне приятен, это означает, что ты явно не собираешься сидеть без дела. Тогда может обменяемся адресами? Я тебе письма слать буду.

— Открытки, — поправила я. — Лучше шли открытки. Они красивее.

— Ага, особенно если это открытки моего авторства. Не смотри так, я же шучу... — однокурсник протянул мне записную книжку. Я быстро начеркала свой адрес и вернула блокнот парню. — Хотя, может, будут какие-то пейзажи, которыми захочется поделиться. Ты тоже открытки слать будешь? Лучше звони, мне не нравится эпистолярный жанр. В любом случае, был очень рад с тобой учиться все эти годы бок о бок. Мне пора.

Мы обнялись на прощание, затем Сидни кивнул и бодро скрылся из виду в толпе.

Поёжившись от холода и крепче сжав кулон в кармане, я направилась прямиком в подземку, решив, что забегать домой нет смысла – не устала, до сих пор хорошо выгляжу и не хочу есть.

Дорога от Сити до Челси занимала сорок минут. Все это время пришлось ехать стоя, так как дотошные туристы набились в маленький вагончик битком, как сардины. От одной азиатки даже пахло рыбой – пришлось отвернуться и протиснуться чуть ближе к центру, но в таком положении исчезла возможность держаться за поручень. Вместо этого я схватила какую-то женщину за рукав – она была не против, даже улыбнулась. Как только локомотив снова набрал скорость, я отвлеклась на раздумья о предстоящем рабочем дне в кафе.

После визита Майлза дела в Иви Челси шли худо. Несмотря на бесконечный поток гостей, мы не дотягивали до установленной нормы заказов, так что Крису пришлось урезать зарплату всем сотрудникам и составить на эти деньги особое рождественское меню, более привлекательное для клиентов. Так как ситуация с денежной дырой обещала выправиться лишь к январю, алчный Уайтхед поспешил уволиться, «как истинный джентльмен», по-английски – о его уходе мы узнали со слов Решетича. Директор также поведал, что Пола приняли в один небезызвестный ресторан, где обещали большую зарплату и максимально комфортные условия, что бы это ни значило. Мне показалось на мгновение, что этим уходом Пол также разорвал наш контракт и всякие отношения, но это нужно было уточнить у юриста в тайне ото всех.

Крис поставил на временную замену менеджеру одну из своих знакомых, Зои Аддерли, а она, в свою очередь, попросила себе сменщика, так как работать по двенадцать часов с двумя выходными, подобно Уайтхеду, Зои не могла. В общем, путем нехитрых переговоров между сотрудниками, мы почти единогласно спихнули менеджерские обязанности на Стива, а Крис эту кандидатуру одобрил. В остальном сильных изменений не произошло: Бертольда Баумгартен, теперь таинственным голосом представляющаяся всем Берлиной, чем отпугивала некоторых особо впечатлительных клиентов, снова работала моим помощником, директор каждое утро на планёрках делился новостями и бесплатными газетами, мы все вместе обсуждали, какая музыка будет играть на фоне в зале и затем разбредались «по столам».

Однако я не так часто выходила с утра из-за учебы в будни и из-за редкой работы в музыкальном магазине по выходным. Иногда мне казалось, что это нечестно – так мало времени уделять любимому папиному магазину, но его удавалось держать на плаву, так что переживания быстро сходили на «нет». Во сколько бы он ни открылся – стабильно забегают несколько постоянных покупателей, живущих в относительной близости, болтают, покупают пару-тройку новинок и убегают по делам. Среди них – молодой парень, примерно моего возраста, всегда неопрятный, но обходительный, он интересовался, когда же вернется Чарльз, – мне приходилось пожимать плечами, а после ухода клиента вновь и вновь с надеждой набирать номер папиного отеля, который оставался недоступным несколько недель кряду. Я старалась не дать волнению и нервам выйти из-под контроля, успокаивая себя разными отмазками, но долго такое продолжаться не могло.

Если подумать, то и мама не особо часто отвечала на мои попытки связаться. При последнем разговоре она сообщила: «Меня скоро выпишут. Всё в порядке, шери. Будь умницей», — и впервые за все время повесила трубку сама. Создавалось ощущение, что оба родителя что-то скрывают, что-то ужасное, о чём лучше не говорить. Другого объяснения я не находила, видя происходящее в негативе, точно зная, что еще одна плохая новость может меня скосить, как высохший колос. Может, родные тоже об этом догадывались, потому и не выходили на связь?.. Не знаю.

Новый рабочий день начался так же, как и предыдущие. Зои, выскочив из кабинета директора, раздала указания, и потом скрылась руководить кухней, оставив два зала на довольного собой Стива. В таком положении он становился невыносимо активным, крутился между официантами, принимал гостей и успевал дразнить Берлину, пародируя ее акцент. Измученная его выходками девчонка сдавленно процедила по секрету: «Я всё-таки ненавижу таких, как он». Я, вроде как, что-то согласно промычала в ответ, но на деле ощутила лёгкое головокружение и покалывание в висках. Слово «ненависть» вызывало какую-то странную обессиленную тревогу, которую, впрочем, удалось отодвинуть на второй план.

Гостей сегодня даже в обед оказалось немного, огромный светлый зал пустовал: за столом рядом с пальмой сидела пьяная компания гогочущих мужчин, в противоположной стороне – старушка с газетой в руках, рядом – пара влюбленных и одиночные офисные планктоны, завсегдатаи заведения. Половина официантов и два повара отсиживалась в курилке, недовольный Крис пару раз спустился проверить обстановку, а затем подозвал Стива и ушел с ним наверх. Сразу поползли слухи, что кого-то сейчас будут увольнять, и я всерьез забеспокоилась за Берлину. Она, белая как мел, стояла у бара, прижав ладошки к груди, и слушала разговоры остальных.

Её волнение было легко объяснимо. Для неё это кафе – второй дом – её отдушина, место, где забывались все проблемы. Она не раз говорила, что уйдет, только когда отучится по обмену и уедет на родину, если вообще уедет. Берлина надеялась, что отец откажется от неё, и опекунство оформит её старший сводный брат – Ханс, – живущий в пригороде Лондона. Правда, о причинах этого странного желания Берлина не распространялась, стараясь как можно меньше рассказывать о Германии. Казалось, что из-за этого же она не любила свой акцент.

— Ты думаешь, это правда? — еле дыша, спросила она, как только я подошла поближе. — То, о чём все говорят?

— Конечно нет. Об увольнении должны предупреждать за два месяца, чтобы работник успел найти новое место, — пояснила я. — Не понимаю, почему все ведут себя так, будто не знают этого закона.

Берлина немного успокоилась, затем передала мне меню с винной картой и кротко кивнула в сторону главного входа, оповещая об очередном госте. Его мятая рубашка выбивалась из тесной протертой куртки, темные пятна украшали старые высвеченные джинсы, рваные кроссовки оставляли за собой заметный след из грязи и талого снега, – это был тот самый молодой человек, что частенько закупается музыкальными новинками в отцовском магазине.

Так как встречающий менеджер отсутствовал, пришлось самой провожать клиента за стол. Своего имени они никогда не называл, но кое-что о нем всё же мне известно: папа как-то говорил, что этот юноша из Хаммерсмита, и работал в студии звукозаписи, кем-то вроде ассистента.

«Добрый день», — поздоровалась я, улыбнувшись чуть шире.

Несмотря на неопрятный вид, на лицо он казался симпатичным: острые скулы как-то по-особенному сочетались с его светлыми раскосыми глазами и нечёсаной русой шевелюрой, легкая сутулость вкупе с высоким ростом так же добавляла шарма. И он оставался всё таким же не болтливым, ограничившись едва заметным кивком в мою сторону, спокойно прошел за стол и, сняв куртку, сходу проговорил: «Мне виндзорский суп, два ломтика хлеба, желательно, горбушки, и чашку чая, без молока».

— Хорошо. Сахар к чаю желаете? — поинтересовалась я, отмечая в блокноте заказ. Кажется, он меня не узнал. И не удивительно: я еще не успела перекрасить волосы обратно в черный, да и из-за ссадин теперь приходится каждый день наносить тонну макияжа. — Или какие-нибудь десерты? У нас есть очень вкусный...

— Нет, спасибо, — прервал парень. — Сразу счет принесите, пожалуйста.

Я кивнула и удалилась на кухню. По пути встретился Стив, он спешно протараторил, отведя меня за плечи ближе к стене: «Крис сегодня нескольких официантов домой отпускает, ты в их числе, но с условием, что оставшуюся смену завтра на банкете доработаешь», — говорил он как-то странно, отдаленно, неприятно звеняще, затем вдруг вообще исчез из виду, не успела я толком переварить его слова. Но оказалось, что это не менеджер настолько быстр, что перемещается по залу, словно Флэш, а я снова потеряла счет времени.

Голова разболелась внезапно и резко, заставляя быстрее добраться до раздевалки. Голоса немногочисленных обедающих людей, бессвязные, переплетающиеся в непрерывное предложение, зазвучали как монотонная молитва из церкви. Яркое отражение солнечного света, по обыкновению заливающее всё пространство, заметно меркнуло. Я, переодетая в пальто и зимние сапожки, застыла с дипломом в руке посреди заполненного кафе, четко осознавая, что снова пережила кратковременную потерю памяти. Самое страшное – присутствовало ощущение, будто все присутствующие таращатся на меня, прямо-таки испепеляют взглядом, а я даже не помню, почему вообще решила выйти через парадную дверь!

Наверное подумала, что смогу немного прийти в себя, подышать свежим воздухом, уняв легкую дрожь и головокружение, но так этого и не сделала, заострив внимание на последнем обслуженном мной клиенте.

После супа он так ничего и не заказал, его тарелка стояла отодвинутая на самом углу, сам парень вытянул длинные ноги под столом и, скрестив руки на груди, наблюдал за жизнью на улице через окно, за которым давно стемнело и серыми каплями стучал дождь. Казалось, что парень кого-то ждал, но этот кто-то так и не появился. Вид у него был растерянный.

Я хмыкнула и было снова направилась к выходу, но меня легко остановила взволнованная Берлина.

Она тревожно шепнула: «Как ты себя чувствуешь? — я смогла вполне правдоподобно заверить, что всё в порядке, продолжая наблюдать за одиноким парнем, но напарницу это не смущало: — Ханс перезвонил, сказал, что сможет нас забрать с работы. Через полчаса».

— Нас?

— Да, ему не трудно, он так сказал, — Берлина едва заметно улыбнулась, перемещаясь с носков на пятки и обратно, тем самым становясь то выше, то ниже. — Подождешь? Крис меня тоже отпустил, я сейчас закончу и присоединюсь. Ты точно себя лучше чувствуешь?

Я утвердительно кивнула:

— Ну, если станет хуже – сразу подзову кого-нибудь из наших. Буду сидеть в зале, на самом видном месте. Не волнуйся, — Берлина подозрительно проследила за направлением моего взгляда и ушла дорабатывать оставшиеся минуты. Разбушевавшийся внутри меня интерес всё-таки заставил подойти к клиенту и вежливо поинтересоваться: — Это место не занято? Позвольте, я присяду?

Парень, заметно оживившись, неоднозначно кивнул и чуть подвинулся, хоть в этом и не было необходимости – я села напротив. Хотя болтать с гостями – вне рабочего этикета, да и я редко сама заводила с кем-то разговор, но тут решила всё-таки полюбопытствовать:

— А вы и вправду в студии работали? — он поднял на меня взгляд и вскинул бровь, но на вопрос не ответил. Молчание затянулось. Я одернула душащий воротник и уставилась в столешницу, перебирая пальцами страницы диплома, решив больше никогда не бить вопросами в лоб. В идеале – никогда не разговаривать с незнакомцами, но это было сложнее, учитывая, сколько за день в кафе вижу странных личностей, набивающихся в друзья. Чувство необходимости оправдания не покидало в этой неловкой тишине, и я, взяв себя в руки, постаралась продолжить с той же непринужденностью: — Меня, кстати, Чарла зовут. А вас? Вы наш постоянный клиент в музыкальном магазине, часто спрашиваете, когда вернется мой папа.

— В магазине Уиллера? — уточнил парень. Я кивнула. — Извините, не узнал вас. Так вы – дочь владельца?

— Да, помогаю папе иногда, хотя теперь, когда он уехал, приходится мне за всем следить, — я прикусила губу, крепче вцепившись в корку диплома. Не стоит рассказывать слишком многое, иначе сойду за нытика. — Он как-то поделился со мной, что вы музыкант, поэтому так часто берете классическую музыку, хотя она непопулярна. И, мне подумалось, может и в студии вы бывали в качестве музыканта?

— Раньше работал ассистентом, но в последний раз, да, бывал в студии в качестве музыканта, — парень повернулся полубоком, как будто собирался встать из-за стола, но говорить продолжал, не меняя дружелюбной интонации. Теперь он от чего-то выглядел заинтересованным, однако постоянно отводил взгляд на часы: — Записывали альбом ‎«Tightrope Walkers» с ребятами из Real To Real. Это рэгги, рок, в стиле новой волны и энергичной попсы. Дикий коктейль, но звучит неплохо. На любителя. Собственно, именно поэтому этого я интересовался, когда вернется Чарльз. Хотел реализовать продажу альбомов через его магазин.

— Может быть, я смогу помочь?

— Не думаю, что это хорошая идея. Мы уже смогли найти реализатора, но спасибо за предложение, — парень приятно улыбнулся, — думаю, мы сможем договориться с вами в следующий раз.

Затем он снова взглянул на часы и выдохнул: «Мне нужно идти. Спасибо за приятную беседу, до свидания», — потом спешно накинул на себя куртку и быстрым шагом покинул кафе.

Я отложила диплом, ощущая в душе странное послевкусие от разговора – какое-то притворно-доброжелательное, как и сам парень. Проследила за тем, как юноша перешёл дорогу и скрылся среди голых деревьев в сквере.

— Ну, как ты? — Берлина, которую, судя по униформе, ещё не отпустили с работы, пришла с подносом в руке и тряпочкой. — Это последний стол на сегодня, и Ханс уже выехал.

— Как по-твоему, зачем нужно было сидеть столько времени, ничего больше не заказывая? — тягуче поинтересовалась я. — Чтобы поговорить с официанткой, а затем быстро уйти?

— Ты про этого резко очерченного мужчину? — переспросила Берлина, начав складывать посуду на поднос. — Кажется, он кого-то ждал. Может, тебя?

— Да ну брось! — я вдруг в восклицании стала похожа на маму, от чего тряхнула головой и смягчила тон. — Я серьезно не понимаю...

Эксцентричность парня вдруг объяснилась сама собой: фройляйн Баумгартен, убрав со стола чашку, обнаружила под блюдцем неоплаченный счет на несколько фунтов.

— Кажется, именно этого и следовало ожидать, да? — обыденно хмыкнула она, смахнув тряпкой хлебные крошки. Внутри что-то ухнуло вниз. Не мог постоянный клиент нашего магазина уйти, не заплатив за обед. Я сорвалась было с места, но боль, с силой пульсирующая в голове, не дала этого сделать. Берлина присела рядом. — М-м, Чарла, ты выглядишь бледной...

— Всё в порядке, — продолжала утверждать я, хотя на деле чувствовала себя ужасно. Попытавшись отыскать в своей сумке обезболивающее, наткнулась на кошелёк и решила хоть раз в жизни сделать доброе дело. — Не рассказывай Решетичу об этом инциденте. Я за него заплачу.

Юная коллега пожала плечами:

— Как бы тебе эта щедрость боком не вышла, — и, положив монеты на поднос, удалилась на кухню.