POISON

«Он ушёл, а осколки остались со мной».

                                   ANNABEL
***
Я не знала, правильно ли поступала, продолжая сдерживать свои страхи и боль, которые разрушали меня изнутри с каждым пройденным днем. Я стояла напротив зеркала и изучала свое тело более подробно, нежели когда была в университете. Будучи дома, в родных стенах, в своей комнате, я могла быть ближе с самой собой, и с одной стороны я чувствовала себя лучше, а с другой понимала, что здесь я загоняюсь сильнее.

Я провела пальцами по ребрам, что были обтянуты кожей, но мне казалось, я могу быть еще худее. Еще лучше. Сглотнув ком в горле, я натянула трусики чуть выше, оглянула свою грудь, которая отлично выпирала в бюстгальтере. Вроде все устраивает, а вроде нет.

Я сбросила достаточно фунтов за последние два месяца, которые провела с мыслями о том, что у моего парня будет ребенок. Смогла ли я смириться с этим? Нет. Живу ли я и делаю вид, что все в порядке? Да.

—Включи музыку, — скомандовала я своему голосовому помощнику, и стала вертеться перед зеркалом в одном нижнем белье, дабы в очередной раз найти в себе изъяны.

Было легче прятать себя там, где я уже была, чтобы не думать о Кирилле и его потомстве.

Я крутилась под музыку, пока зеркало не стало врагом. Я любила Кирилла так сильно, что позволила этой любви поселиться во мне вместе со страхом. Я пустила его дальше, чем когда-либо пускала кого-то, и теперь расплачивалась за это собой — медленно, почти незаметно, мысль за мыслью.

Я знала, что совершаю странный, неправильный выбор, оставаясь рядом после той новости. Любая другая, наверное, ушла бы, хлопнула дверью, сохранила достоинство, поставила точку, а я осталась. Потому что любовь не спрашивает разрешения. Она просто есть — липкая, болезненная, такая, что от нее невозможно отмыться. Я была настолько влюблена в Кирилла, что согласилась делить его реальность с будущим, в котором мне, возможно, не было места.

Первые недели были адом. Я улыбалась, когда он писал, отвечала «всё хорошо», когда он смотрел на меня обеспокоенно, и по ночам давилась подушкой, чтобы никто не услышал, как я плачу. В каждом его прикосновении мне чудилось раскаяние, в каждом взгляде — вина, и я не знала, что больнее: то, что у него будет ребенок, или то, что он смотрел на меня так, будто боялся потерять.

Потом я выбрала самый простой путь — путь, который уже знала. Я перестала есть, хотя Кирилл только начал доказывать мне, что я должна наладить отношения со своим телом и едой. Голод притуплял мысли, он был честнее чувств. Когда внутри пусто, тревоге не за что зацепиться. Я ненавидела себя сильнее — и от этого становилось тише. Меньше Влады в голове, меньше вопросов, меньше образов будущего, где я лишняя.

Каждый сброшенный фунт казался маленькой победой. Контролем. Доказательством, что хоть что-то в этой жизни подчиняется мне. Я худела, и вместе с телом таяли мои страхи, потому что им просто не оставалось места. Я превращалась в острые углы и тени, и в этом была странная безопасность.

Кирилл был рядом всегда на протяжении этого времени. Его ладонь на моей спине, его голос, его дыхание рядом ночью. Эта близость была единственным, что удерживало меня на поверхности. Я цеплялась за мысль, что Влада ему не нужна, что между ними нет любви, что ему важен только ребенок — факт, ответственность, долг. А я... я была чувством. Тем, что он выбирал каждый день. И если он выбирал меня, значит, я еще не проиграла.

Иногда я смотрела на него и думала, что любовь — это позволить себе быть слабой рядом с тем, кто может тебя разрушить. Я позволила. Я жила на грани между «я справлюсь» и «я исчезаю», между его объятиями и зеркалом, между надеждой и самоуничтожением.

Музыка играла, а я продолжала искать в себе изъяны, будто если найду их все и исправлю, то заслужу право остаться. Заслужу его. Его выбор, его будущее. Я знала, что это неправильно. Знала, но все равно продолжала. Потому что любить Кирилла означало потерять себя, и я уже почти смирилась с этой ценой.

—Кнопка моя, ты здесь? — послышался мамин голос и я моментально захлопнула шкаф с зеркалом.

Я судорожно натянула на себя домашнюю футболку, когда-то принадлежащую папе и подбежала к двери. Распахнув ее, мамины глаза сразу нашли меня и она широко улыбнулась. Ее улыбка стоила дороже денег. По секрету, тетя Сици рассказывала мне, что мама в молодости была из тех, кто не дарит улыбки кому попало. Будучи доктором мафии она всегда была сосредоточенной и серьезной, а еще — холодной, почти ледяной.

Я позволила маме войти, она плюхнулась на кровать, ее не длинные волосы рассыпались по подушке, а я улыбнулась, наблюдая за своей счастливой и беззаботной мамочкой, что растила и любила меня с самого рождения.

Я опустилась в кресло напротив, и мама, как всегда, сделала это почти незаметно, быстрым взглядом пробежалась по моему телу.

— Ты похудела, — сказала она спокойно, без нажима, просто констатируя факт.

Я пожала плечами и улыбнулась так, как умела делать только дома.

—Наверное. Университет, нервы, — отмахнулась я, — ты же знаешь, там вечная суета.

Она хмыкнула, и устроилась поудобнее.

—Знаю. Но ты всегда худела, когда тебе было тяжело, — мягко сказала она. — Кирилл... он к тебе хорошо относится?

Имя кольнуло, но я не подала вида. Маме нельзя было знать, что у нас появились обстоятельства, которые напрягают нас обоих.

—Да, мам. Он заботливый, немного... сложный, — я усмехнулась, — но у нас всё нормально.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, будто хотела спросить больше, но не стала. В этом была вся мама — она умела чувствовать границу, за которую человек еще не готов пустить.

—Главное, чтобы ты была спокойна, — сказала она, — остальное переживём.

Я встала, подошла к кровати и легла рядом с ней, уткнувшись щекой в её плечо. Запах был тот же самый, что и в детстве, чистота, что-то лекарственное и едва уловимый аромат её духов. Этот запах всегда означал безопасность.

—Помнишь, как ты брала меня с собой на работу? — тихо спросила я. Она усмехнулась, погладила меня по волосам.

—Конечно. Ты сидела в углу и рисовала, пока взрослые дяди боялись меня больше, чем пистолета.

Я улыбнулась, прикрыв глаза. Я помнила это слишком хорошо. Я помнила просторные кабинеты, холодный свет ламп, запах антисептиков. Помнила мужчин с грубыми руками и жесткими лицами, которые сидели на кушетках удивительно тихо, почти смиренно, пока мама говорила с ними строгим, врачебным тоном. Для них она была не просто доктором, она была той, кто собирал их обратно по кускам.

Она была хирургом. Необычным, тем самым, к кому везли ночью, без лишних слов. Тем самым, кто вытаскивал пули, сшивал разорванные ткани, ругался, если кто-то дергался, и не задавал вопросов, на которые не нужно знать ответов.

Она не раз собирала дядю Невио и папу тоже. Я помнила, как один раз, совсем маленькой, увидела кровь на ее халате и расплакалась, а она присела передо мной, вытерла мне щёки и сказала, что это просто работа, но благодаря этой работе люди дышат.

Я лежала сейчас рядом с ней и думала о том, что мама всегда была сильной, спокойной, собранной. Она держала в руках жизни людей, которые внушали страх другим, но перед ней были просто пациентами.

—Ты всегда была самой смелой, — пробормотала я.

—Нет, — тихо ответила она, снова погладив меня по волосам, — я просто знала, за что отвечаю.

Ее рука легла мне на спину, и я позволила себе на несколько минут стать маленькой. Без мыслей о Кирилле, о его прошлом, о том, что разрушало меня изнутри. Просто дочерью. Просто Аннабель. И в этот момент мне отчаянно захотелось быть такой же сильной, как она. Но я знала — пока у меня не получается.

—Кнопка, у нас с папой предложение к тебе, — прокашлявшись, проговорила мама и я заинтересовалась.

Я подняла голову и посмотрела маме в лицо.

—Что-то случилось?

—Ты знаешь, что я тебе доверяю и всегда рада любому твоему выбору, — сказала мама и тут я поняла, что она лукавит.

Если бы я не встретила Кирилла и все же решилась на отношения с Данте, мама бы ни за что не приняла его и скорее бы заставила меня отчислиться из университета, чтобы я не могла с ним встретиться, чем позволила мне рассказать об этом отцу.

—К чему ты клонишь? — я ткнула пальцем ей в бок.

—В общем, папа очень напряжен, но боится сказать тебе об этом. Поэтому мы хотим познакомиться с твоим парнем лично. Сейчас каникулы, первая неделя, сообщи ему, что в эту субботу мы ждем его на ужин, — вдруг сказала она, и я опешила, наблюдая за тем, как ее голубые глаза скользят ко мне.

—Ты серьезно? — прошептала я, потому что даже и подумать не могла, что мои отношения могут зайти так далеко.

—Конечно, кнопка. Ты хоть у нас и малышка, но мы готовы принять твоего парнишку, но папа настаивает на личном знакомстве. Он переживает за вас с Евой, — мама наклонилась и коснулась губами моей макушки.

Усмешка сорвалась с моих губ. Чертовски приятно осознавать, что мои родители не только гиперопекающие, но еще и понимающие. Я обняла маму, прижимаясь к ней все сильнее.

—Я позвоню ему. Он обязательно приедет.

Я была уверена, что Кирилл не откажет мне в подобной просьбе. Сейчас он был не в том положении, чтобы противиться.

—И расскажи ка мне, моя кнопка, как дела у твоей сестры? Ты ведь знаешь, она уже неделю не вылезает из гаража, — мама говорила это с легкой усталостью или отчаянием.

Я вздохнула. Женевьева никогда не славилась общительностью, но особенно закрытой она была с мамой. С папой она легче находила контакт, я же была ближе к маме. Мы разделились, и на удивление, это устраивало всех, кроме мамы. Она любила нас одинаково сильно.

—Да вроде она всегда после университета зависает с машинами. Ей не хватает их.

—Нет, милая, я не об этом, — произнесла мама, устремив взгляд на стену, увешанную моими любимыми персонажами из сериалов. —Я хочу знать, как себя чувствует моя Ева, и кака складывается ее личная жизнь.

Я напряглась, но решила, что маме не стоит знать о вечных склоках и скандалах с сестрой Кирилла. С момента, как Ада объявила о своих отношениях с Уиллом месяц назад, Женевьева полностью игнорирует ее, Кирилла и всю семью Братвы, а также старается избегать прямых встреч с ними. Когда я попыталась поговорить с ней, узнать, что их с Адой связывает, она четко дала понять, что она её ненавидит, и ещё это не мое дело.

—Она в свободном плавании, — ухмыльнувшись, произнесла я и мама кивнула, хотя я видела, что она мне не поверила.

—Ладно, кнопка, я пойду, твой папа скоро вернется со встречи с Адамо, нужно будет заказать ужин, — мама подмигнула мне и поднялась с кровати.

—Заказать?

—Честно, мне лень готовить, — мама ехидно улыбнулась, а я рассмеялась, раскинувшись на постели.

—Тогда я буду что-нибудь жирное и чертовски вкусное, — сообщила я с огоньком в глазах, хотя знала, что не съем ни кусочка за ужином, обманывая всех.

Когда мама вышла, я вздохнула и схватилась за смартфон, что лежал на столе. Куча сообщений от Джинни, Александра и естественно, Кирилла. Мы были на связи большую часть времени, потому что как только семестр закончился, нам пришлось разъехаться, и это было больно для нас обоих. Я переживала не только из-за того, что он далеко, а из-за того, что Влада была ближе, чем я, и в моей матке не было ребенка Кирилла. Это, наверное, скорее плюс, чем минус.

Кирилл: Лучик, я по делам, вечером напишу. Скучаю.

Я улыбнулась и набрала сообщение в ответ. Внутри разливалось тепло от каждой его смс, потому что для меня это было чем-то особенным. Кирилл был особенным несмотря на все, что нам подготовила сука судьба.

Аннабель: Мама и папа хотят с тобой познакомиться. Ты сможешь прилететь в эту субботу?

Кирилл: Мои тесть и теща созрели для знакомства? С меня букет матери моей лучика и молчание перед ее отцом, что она отлично трахается. Как тебе?

Я фыркнула и забралась на свое кресло перед компьютером.

Аннабель: Ты слишком много разговариваешь, малыш. Если ты прилетишь, я не позволю тебе осквернять свою комнату, и ты будешь ночевать в гостиной.

Кирилл: Эй, я скучаю же, любимая. Все будет хорошо, и да, я прилечу. А теперь мне пора, слишком много дел.

Я закусила губу, тревога поглотила меня после последних его слов. Аннабель: Дела с Владой и твоей будущей дочерью?
Понимать, что другая родит свою копию твоему мужчине — сплошная боль, разрушающая внутренности как самый сильный яд. Я уже тысячи раз представляла, как я смотрю на то, как я Кирилл играет со своей дочерью, рядом с ними сидит счастливая Влада, а я где-то вроде близко, а вроде далеко.

Кирилл: Лучик... я не вижусь с ней, клянусь тебе. Я лишь перечисляю некоторые суммы для ее содержания, но и без них она справляется. Мне не нужны встречи с ней до рождения малышки.

До рождения малышки. А после этого все изменится, и помимо меня его любовь будет принадлежать его дочери. Я опустила голову на стол и нервно взвыла.

—Держи себя в руках, Аннабель. Он любит только тебя, и ребенок это не приговор, — успокаивала сама себя я, но понимала, что это бессмысленно.
—Даже если этот ребенок не от тебя.

***

Я суетилась на кухне так, будто от того, насколько ровно я разложу салфетки и как аккуратно поставлю тарелки, зависело не просто семейное ужин, а вся моя дальнейшая жизнь. Руки двигались быстрее мыслей, я поправляла скатерть, перекладывала приборы, возвращалась к уже идеальному месту и снова что-то меняла. Часы на стене тикали слишком громко, и я ловила себя на том, что каждые две минуты поднимаю на них взгляд.

Мама стояла у плиты, помешивала соус и делала вид, что не замечает моей нервозности, хотя я знала, что она замечала всё. Всегда. Женевьева, как ни в чём не бывало, устроилась в гостиной с ногами на диване и смотрела очередную передачу про свои любимые Dodge. На экране сменялись блестящие кузова, ведущий восторженно рассказывал о мощности двигателя, а Ева иногда комментировала, будто разговаривала с живым собеседником.

—Посмотри, — крикнула она мне, не отрывая взгляда от телевизора, — вот это звук. Слушай, кнопка, ты слышишь? Это же музыка.

Угу, — отозвалась я, хотя не слышала ничего, кроме собственного сердца.

Папа, как всегда, мешался под ногами. Он заходил на кухню, брал кусочек сыра, шутил, потом внезапно начинал рассказывать маме какую-то историю из прошлого, из-за чего она забывала помешивать соус, а я следить за временем. Он был в хорошем настроении, слишком хорошем. С семьей он всегда был таким: громким, тёплым, живым, но я знала другую его сторону. С другими он был собранным, холодным, тяжёлым. И именно эту сторону я боялась увидеть сегодня — направленную на Кирилла.

Я снова посмотрела на телефон. Сообщений не было. Кирилл не отвечал. Ни сейчас, ни час назад, ни со вчерашнего вечера. Я уговаривала себя, что он в самолете, что связь плохая, что он просто занят. Мне было проще верить в это, чем допустить, что что-то идет не так. Я была слишком поглощена подготовкой к его приезду, слишком сосредоточена на деталях, чтобы позволить тревоге разрастись во что-то большее.

—Кнопка, — голос папы вырвал меня из мыслей.

Я обернулась. Он стоял в дверном проеме кухни, опираясь плечом о косяк, и смотрел на меня слишком внимательно. Не так, как смотрят просто так.

—Пойдём, — сказал он мягко, — на минутку.

Я машинально вытерла руки о полотенце и пошла за ним. Мы отошли в сторону, в небольшой коридор, где было тише. Папа закрыл дверь на кухню не до конца, будто давая понять, что разговор будет коротким, но важным.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

—Ты нервничаешь, — сказал он спокойно, не спрашивая.

—Немного, — соврала я. Он усмехнулся уголком губ. —Из-за Кирилла.

Я кивнула, ведь смысла отрицать не было. Папа помолчал, словно подбирая слова. Это было редкостью, обычно он говорил прямо, иногда слишком прямо.

—Он может быть хорошим парнем, — начал он. — Я это вижу. Я не слепой.

У меня внутри что-то дрогнуло. Я ждала другого начала.

—Но, — продолжил он, и это «но» прозвучало тяжело, — в нём кровь. Кровь безжалостного пахана, и ты должна это понимать.

Я сглотнула. Конечно, знала и понимала, потому что росла в мире, где мой отец и мать были своего рода безжалостными и грубым людьми в своих кругах.

—Он не станет другим, Аннабель. Не потому что не захочет, а потому что не сможет. Его мир так устроен. И рано или поздно он займет свое место, станет тем, кем должен стать.

Я смотрела на его руки, большие, сильные, такие знакомые. Эти руки держали меня, когда я училась ходить. Эти же руки делали вещи, от которых менялись чужие судьбы.

—Я не говорю тебе «не будь с ним», — продолжил папа тише. — Я говорю тебе «будь готова».

—К чему? — спросила я, хотя ответ знала.

—К тому, что рядом с таким мужчиной нельзя быть слабой. Тебе придётся быть сильнее, чем ты думаешь. Сильнее, чем ты когда-либо была.

Я почувствовала, как в глазах щиплет.

—Я всегда буду защищать тебя, — сказал он, и голос его стал почти нежным. — До конца своих дней, и это не обсуждается. Но я не смогу прожить за тебя твою жизнь. И если ты выбираешь Кирилла, то ты выбираешь не только его улыбку и любовь. Ты выбираешь его тень.

Я молчала, потому что если бы открыла рот, разрыдалась бы. Папа осторожно коснулся моей щеки большим пальцем, как делал в детстве, когда я падала и разбивала колени.

—Ты моя девочка, — сказал он. — И я хочу, чтобы ты была счастлива. Но счастье иногда требует стальных нервов.

Я кивнула, сглаживая ком в горле.

—Я знаю, — прошептала я.

Он задержал на мне взгляд ещё на секунду, потом кивнул сам себе, будто принял решение.

—Ладно, пойдём, а то мама нас хватится.

Мы вернулись на кухню. Мама сразу посмотрела на нас, прищурившись, но ничего не сказала. Ева всё ещё комментировала телевизор, будто мир за пределами экрана не существовал. Я снова взялась за сервировку, но руки дрожали сильнее, чем раньше.

Я снова взглянула на телефон. Экран был пуст. И почему-то именно в этот момент слова папы легли внутри особенно тяжело. И я вдруг поняла, что страх, который я испытывала, был не только из-за возможной реакции отца на Кирилла. Я боялась того, что папа прав. Что я уже выбрала. И что обратной дороги, возможно, нет.

Когда мама третий раз спросила, где же мой парень, я наконец поняла, что что-то произошло. Мы сидели в полной тишине за столом, который буквально ломился от вкусностей, и вся семья смотрела на меня, пока я смотрела на экран телефона и видела очередной неотвеченный звонок. Но даже сейчас я видела, как взволнованно Женевьева копалась в своем смартфоне, будто тоже пыталась кому-то дописаться.

—У него могут быть дела, — мама положила руку мне на плечо в качестве поддержки.

Я вздрогнула, ощущая жуткое, неприятное, липкое чувство в груди, будто меня предали. Кирилл обещал приехать, и еще вчера днем сказал, что все в силе, но я была достаточно глупой и наивной, чтобы думать, что его игнор был чем-то обыденным на протяжении сегодняшнего дня.

—Я подвела вас, — нахмурилась я, и ощутив себя дерьмовее, чем обычно, опустила голову. — Простите.

—Я говорила, что он мудак и недостоин нашей кнопки, — прыснула Женевьева.

—Ева, — укоризненно произнес папа.

—Все бывает, милая, не расстраивайся. Давайте поужинаем, а завтра узнаешь, что там с Кириллом, — произнесла мама, но я встала из-за стола, явно не настроенная на ужин без Кирилла.

—Я не голодна, спасибо, — кинула я и двинулась к своей спальне.

Оказавшись внутри комнаты я уже не сдерживала слезы, что образовались в уголках глаз. Быстро смахнув их, я рухнула на кровать и стала звонить
Александру, но и он игнорировал меня. Это напрягало еще сильнее. Позвонила Аде, у нее занято, значит, она с кем-то говорит, или же кто-то также активно пытается до нее дозвониться. Волнение и тревога росли быстрее, чем хотелось бы. Я сжала телефон, набирая очередной раз Кирилла, но снова нет ответа.

Я легла на бок, подтянув колени к груди, будто могла физически уменьшить то пространство внутри себя, которое разрасталось тревогой. Простыни были родные, пахли домом, стиральным порошком и чем-то детским, спокойным, но это совсем не помогало. Тишина в комнате давила сильнее любого шума. В ней не было его дыхания, его голоса, его коротких сообщений с дурацкими шутками.

Я смотрела в темноту, где очертания шкафа и кресла казались чужими, и ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху в доме, будто он мог внезапно появиться здесь, за тысячи миль, просто потому что мне было страшно. Сердце билось неровно, иногда слишком быстро, иногда будто замирало на долю секунды, и в эти паузы мне становилось по-настоящему плохо.

Я пыталась быть рациональной. Говорила себе, что он взрослый мужчина, что у него дела. Что в его мире исчезать на сутки — почти норма. Но каждую мысль разъедало одно «а если». А если что-то случилось? А если он ранен? А если он сейчас где-то один, и ему плохо, и никто не рядом?

Я перевернулась на спину, уставившись в потолок. Грудь сжимало так, будто внутри кто-то медленно, методично стягивал узел. Мне не хватало воздуха. Я вдохнула глубже, потом еще раз, но это не приносило облегчения.

Я снова потянулась к телефону и нажала на вызов Гаяны. Пальцы дрожали, пока шёл гудок. Один. Второй. Третий. Я почти молилась, чтобы она подняла трубку, чтобы сказала что-нибудь простое и успокаивающее, но экран погас. Ответа не было.

—Пожалуйста... — вырвалось у меня шёпотом, и собственный голос показался чужим, надломленным.

Страх начал разрастаться, как тень, заполняя всё пространство внутри. Он больше не был абстрактным, он стал липким, физическим. Я чувствовала его в горле, в животе, в руках. Хотелось встать, ходить, делать хоть что-то, потому что лежать и ждать было невыносимо.

Я поймала себя на безумной мысли, что если бы у меня был номер Влады, я бы позвонила. Не потому, что хотела услышать её голос, а потому что она была связана с ним. Потому что мне казалось, что через нее можно было узнать, жив ли он, дышит ли, существует ли он сейчас в реальности, а не только в моей голове. Эта мысль была горькой и унизительной, но страх был сильнее гордости.

Я резко села на кровати. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон. Мне нужно было действовать. Любое действие лучше этого медленного, изматывающего ожидания.

Я открыла браузер. Сайт с онлайн-билетами загружалась слишком медленно, и каждая секунда казалась издевательством. Пальцы скользили по экрану, я почти не читала условия, не думала о цене, о времени, о том, что скажут мама, папа, Женевьева. Мне было плевать. Абсолютно. Оттава. Утренний рейс.

Когда я нажала «купить», внутри что-то щелкнуло. Скорее отчаянное решение человека, который тонет и хватается за первую попавшуюся доску. Но даже это было лучше, чем ничего.

Я снова легла, прижимая телефон к груди, будто он мог заменить его. Тревога никуда не ушла. Она всё так же грызла изнутри, нашептывала самые страшные сценарии, рисовала картины, от которых хотелось зажмуриться. Глаза жгло, но слёзы не текли, я была слишком напряжена даже для этого.

Мне нужен был Кирилл. Мне нужно было знать, что с ним всё в порядке. Потому что без этого мир начинал рассыпаться, становился чужим и небезопасным. Я закрыла глаза, но сон не приходил. Вместо него была только боль, страх и одна единственная мысль, бившаяся в голове, как пульс.

—Пожалуйста, будь жив. Пожалуйста, будь в порядке. Я уже лечу к тебе. Я волнуюсь, потому что люблю тебя... — прохрипела я.

***
Я ехала по Оттаве, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони, и не чувствовала боли. Машина шла ровно, слишком спокойно для того, что происходило внутри меня. Двое охранников сидели по бокам, молчаливые, напряженные, как будто знали, что это утро не принесет ничего хорошего. Мама и отец наотрез отказались отпускать меня одну, и впервые за долгое время я была им за это благодарна. Мне было страшно до дрожи.

Июнь в Оттаве оказался хмурым, чужим. Небо нависало низко, тяжёлыми серыми слоями, и казалось, что город намеренно давит на грудь, лишая воздуха. Я не спала всю ночь, звонила Кириллу снова и снова, пока телефон не стал горячим в ладони. Сначала он просто не брал трубку, но потом, когда я вышла из самолёта, абонент стал недоступен. В этот момент у меня внутри что-то оборвалось.

ХРИСТИНА СОЛОВIЙ — ТРИМАЙ🔉

Когда машина подъехала к воротам, я поняла, что что-то не так сразу. Охрана. В прошлый раз, когда мы приезжали сюда с Кириллом, ничего подобного не было. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я опустила стекло, голос прозвучал тише, чем я хотела, но я всё равно сказала, что я к Кириллу. Мужчины переглянулись, один из них передал что-то по рации на русском. Мне оставалось только ждать. Эти секунды растянулись в вечность.

И вот, он вышел. Я выдохнула так резко, что закружилась голова. Он был жив, цел, стоял прямо напротив, и на мгновение мне этого хватило.

Я вышла из машины на ватных ногах, едва чувствуя асфальт под подошвами. Сердце билось так громко, что заглушало шум двигателя и приглушённые переговоры охраны по рации. Я выдохнула резко, почти болезненно, и сделала шаг вперёд, не думая ни о том, что вокруг люди, ни о том, как я выгляжу.

—Кирилл... — его имя сорвалось с губ хрипло. — Господи, ты даже не представляешь, я звонила тебе всю ночь, утром, потом телефон просто стал недоступен, я подумала... я не знала, что думать...

Я подошла ближе, почти вплотную, руки сами потянулись к нему, и я обняла его, уткнувшись лицом в грудь, будто там было единственное безопасное место.

—Я так испугалась, — слова вываливались беспорядочно, — я звонила тёте Гаяне, она не отвечала, я хотела позвонить всем, но не знала кому, мама с папой чуть с ума не сошли, они отправили со мной охрану, прости, я не хотела вот так, без предупреждения, просто... просто ты мне нужен, Кирилл, я должна была убедиться, что с тобой всё в порядке...

Он не обнял меня в ответ. Я почувствовала это не сразу, сначала лишь странную пустоту под ладонями, напряженную неподвижность его тела. А потом он взял меня за плечи и оттолкнул. Не грубо, но достаточно резко, чтобы я сделала шаг назад и потеряла равновесие на секунду.

Я подняла на него глаза, растерянная, всё ещё не понимая, что происходит.

—Что... что случилось? — тихо спросила я, снова погружаясь в самые ужасные кошмары в своей жизни. — Кирилл, если я что-то сделала не так, скажи, пожалуйста. Я просто волновалась. Я люблю тебя.

Он смотрел на меня так, будто этих слов не существовало. Его взгляд казался пустым, почти ледяным,

—Ты зря прилетела, — сказал он неожиданно.

У меня внутри всё оборвалось.

—Зря?. — я нервно усмехнулась, — я не спала всю ночь, думала, что ты в беде. Ты даже не ответил...

—Потому что не хотел, — перебил он. Эти слова ударили сильнее пощёчины.

—Не хотел? — я почувствовала, как голос дрогнул, но все еще цеплялась за него, — Кирилл, что с тобой происходит? Если дело во Владе, если ты переживаешь из-за ребёнка, мы же говорили, я стараюсь понять, правда, я...

Он сделал шаг ко мне, и инстинктивно я отступила. Воздух вокруг него будто стал плотнее.

—Ты думаешь, что нужна мне? — Его тон звучал в три раза жёстче обычного.

Он никогда не говорил со мной так.

—Ни ты, ни грёбаный университет, ничего, кроме Братвы мне не нужно, — прокричал Кирилл так громко, что я невольно попятилась.

Передо мной больше не было того Кирилла, которого я знала. Передо мной был Пахан, и это то, о чем меня предупреждал отец. Я сохраняла спокойствие, но внутри все сжималось от боли.

—Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказала я, хотя внутри всё сжималось и крошилось. — Ты не можешь вот так стереть нас.

—Могу, — отрезал Кирилл, его взгляд был пустым, как выжженное поле. — И делаю это прямо сейчас.

Он сделал паузу, и мне показалось, что это худшее мгновение в моей жизни.

—А теперь возвращайся туда, откуда пришла, Аннабель. Я хочу, чтобы ты поняла, что никогда не станешь частью этого места.

Слова упали между нами, как приговор. И сердце разбилось прямо перед его ногами, превратившись в груду стекла.

—Ты снова это делаешь, — почти задыхаясь, произнесла я. —Ты снова делаешь мне больно.

Странная, кривая усмешка украсила его губы, когда-то касавшиеся меня с любовью. Он наклонился к моему лицу, мое сердце, казалось, уже не билось.

—А кто ты такая, чтобы я этого не делал?

От его тона внутри защемило так сильно, что я завела руку и отвесила Кириллу звонкую пощечину, от чего он лишь улыбнулся шире.

—Ты такой ублюдок, — слезы жгли мне глаза, хотелось упасть на землю и свернуться клубком от боли, что рвала изнутри.

—Нет, блондиночка, ублюдкам обычно везет. И я, к сожалению, не он.

Теперь я не была его лучиком. Я была той самой блондиночкой, что привлекла его в сексуальном плане в наши первые встречи. Той, которую он застал за поцелуем с Данте.

Я развернулась на негнущихся ногах и рванула к машине. Сев в нее, слезы полились градом, я рыдала, пропитывая горящие от стресса ладони слезами и до самого аэропорта не могла успокоиться. Я снова стала той, что недостаточно хороша, чтобы быть любимой. Я была недостойной. Только лекарства, купленные моей охраной смогли усмирить меня на борту самолета. Только мое сердце вряд-ли можно было спасти медикаментами. Кирилл уничтожил его до основания. Чувствовать и любить, кажется, я больше не могла.