POISON

«Это было начало. Начало моей войны.»

                                        KIRILL

Я сидел на улице, на холодных ступенях, потому что дом без него казался ненастоящим. Пустой декорацией, в которой забыли включить свет и людей. Стены стояли, окна были на месте, но центр исчез. Ось, вокруг которой держалось всё, вырвали с мясом.

Внутри меня было тихо и пусто. Так пусто, что даже боль не находила, за что зацепиться. В тот момент, когда я осознал, что отец мертв, я будто нажал рубильник и отключил всё, что когда-либо чувствовал. Любовь, страх, слабость. Даже ярость — она пришла позже. Сначала была тишина, глухая, звенящая, как после взрыва.

Он знал. Это убивало сильнее всего. Отец знал, что идёт умирать. Он не попал под пули случайно, он пошел им навстречу. По его мнению Пахан не имеет права умереть в постели, не имеет права прятаться. Он выбрал порт, выбрал огонь, выбрал уйти так, как жил — лицом к смерти, а не спиной.

Я сжал челюсти так сильно, что заныли зубы. Мама сейчас была под препаратами, слишком сильными, чтобы не чувствовать, и слишком слабыми, чтобы забыть. Большая часть семьи была в таком же состоянии: кто-то рыдал, кто-то молчал, кто-то пил, кто-то молился, а я сидел здесь. Потому что если бы я остался внутри, я бы начал ломать стены.

Дверь тихо открылась, и рядом появился Михаил. Он сел не сразу, постоял секунду, будто проверяя, можно ли ко мне приближаться.

—Я пытался, — сказал он хрипло. — Клянусь, Кирилл. Я понял слишком поздно, он уже всё решил.

Я не посмотрел на него. Смотрел в темноту перед собой.

—Он шёл туда целенаправленно, — продолжил Михаил, —мы могли отступить, были варианты. Но он... — Михаил сглотнул. —Он сказал, что пора.


Пора. Как будто речь шла о встрече, а не о смерти.


—Порт почти уничтожен, — сказал он после паузы, — огонь пошёл быстро. Погибло много людей. Товар... половина потеряна.


Я наконец повернул голову и посмотрел на него.


—Мне плевать, — сказал я спокойно.

И понял, что это правда. Порт, деньги, люди, товар. Всё это стало шумом. Единственное, что имело значение, — то, что моего отца больше нет. И что он ушёл так, как хотел, но оставил после себя пустоту, которую теперь должен был заполнить я.

Во двор вошёл Тимофей. Его шаги были уверенными, но в глазах была та самая осторожность, с которой подходят к дикому зверю. Он посмотрел на меня, потом на Михаила, потом снова на меня.

—Кирилл, — начал он.

Я поднял руку, останавливая.

—Смерть отца скрыть, — сказал я холодно, —на неделю, не меньше.

Тимофей напрягся, но кивнул.

—Завтра похороны, — продолжил я. — Только семья. Без лишних лиц, без братвы, без слухов.

—А дальше? — осторожно спросил он.

Я медленно встал, мир вокруг будто сузился до одной точки — до моего дыхания, ровного и слишком спокойного для человека, у которого только что убили отца.

—Дальше будет месть.

Михаил и Тимофей переглянулись.

—Когда план будет готов, — сказал я, — тогда мы сообщим всем, кто работал с отцом, что он мёртв. Не раньше. Пусть враги думают, что он жив. Пусть боятся. Пусть ошибаются.

Михаил смотрел на меня внимательно, будто искал в моем лице хоть что-то знакомое. Кажется, он не нашёл.

—За отца, — добавил я тихо, — я стану кем угодно. Если это потребуется — я сгорю вместе с этим городом, но уничтожу каждого, кто был к этому причастен.

Внутри всё оставалось пустым. Но теперь в этой пустоте появилось направление. И я знал, что назад пути нет.

—Мы ещё не сталкивались с Венесуэлой, — кинул мне вслед Тимофей.

—Тогда я им соболезную, — хмыкнул я, — я новый игрок.

***

АРИЯ — ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ🔉

Я стоял у края могилы и не чувствовал солнца. Оно било прямо в лицо, выжигало кожу, но мир вокруг оставался темным, будто кто-то накрыл все черным стеклом. Передо мной уже были знакомые плиты — дед, бабушка, тетя, двоюродная сестра. Целая линия потерь, вытянутая в камне, как родовая подпись смерти. И теперь рядом с ними должна была лечь ещё одна. Самая невозможная. Самая неправильная. Могила отца.

Я обнимал маму, и это было единственное, что удерживало меня на ногах. Она словно уменьшилась в размерах, стала легче, чем была когда-либо, будто горе выжгло из нее все лишнее, оставив только боль. Её плечи дрожали, и я чувствовал это каждой клеткой. Она не плакала навзрыд — слёзы текли тихо, бесконечно, как кровь из слишком глубокой раны. Иногда она наклонялась ближе ко мне и шептала, почти беззвучно, будто боялась, что её услышат живые.

— Я хочу к нему... Кирилл... Я хочу к своему любимому...

Эти слова резали хуже всего. Потому что я не мог ничего сделать. Я не мог вернуть отца, не мог облегчить ее боль. Не мог даже позволить себе сломаться, потому что если бы я упал, упало бы всё.

Перед нами Михаил и Виктор медленно засыпали гроб. Земля падала глухо, тяжело, каждый удар отдавался внутри меня. Я не отводил взгляд, смотрел, как исчезает последняя физическая граница между нами и отцом. Как закрывается крышка мира, в котором он еще существовал.

Слева, прямо на земле, сидела Агния. Она прилетела из Мексики первым возможным рейсом, не заезжая никуда, не меняя одежду. Её волосы были спутаны, глаза красные, опухшие, пустые. Она не кричала, не рыдалам, а просто смотрела. Так смотрят люди, которые уже выплакали все и теперь живут на голом нерве. Когда-то она была его младшей сестрой, той, за кого он всегда отвечал. И теперь она сидела здесь, на холодной земле, наблюдая, как ее брат уходит навсегда.

Вся семья была здесь, и это не приносило утешения. Наоборот — казалось, что боль множится от каждого знакомого лица. Сестры отца держались друг за друга, их скорбь была громкой, рваной, некрасивой — настоящей. Ада стояла чуть поодаль, рядом с Сашей, и не плакала. Её взгляд был стеклянным, как у человека, которого выключили изнутри. Я знал этот взгляд, потому что видел его сегодня утром в зеркале.

Это была смерть не просто человека. Это был конец эпохи. Конец опоры. Конец того мира, где я мог быть сыном, а не главой.

Я закрыл глаза и начал читать молитву про себя. Медленно, цепляясь за каждое слово, как за ступеньку над пропастью. Я просил Бога принять его, простить, дать покой. Я знал, сколько крови было на руках отца, знал, каким он был. Жёстким. Безжалостным. Но я также знал, каким он был мужем, братом, отцом. И если Бог существует — он обязан видеть всё.

«Упокой, Господи, душу раба Твоего...»

Губы не двигались, но внутри всё дрожало. Я не просил чуда, не просил справедливости, просто хотел, чтобы отцу больше не было больно. Чтобы он больше не шел под пули осознанно. Чтобы не нес на себе груз решений, от которых ломаются даже самые сильные. Я знал, что он сделал. Он выбрал смерть. Геройскую, громкую. И это знание убивало меня сильнее, чем сама его гибель.

Когда последний ком земли упал на гроб, что-то внутри меня окончательно замерло. Я прижал маму крепче, почти болезненно, будто боялся, что она тоже исчезнет, если ослаблю хватку. Она всхлипнула и снова прошептала его имя. Я ничего не ответил, потому что любые слова были бы ложью.

Солнце продолжало светить, птицы продолжали петь. Мир продолжал жить так, будто ничего не произошло. И это было самым жестоким. Я открыл глаза и посмотрел на свежую землю. На ещё одну могилу в нашей семейной линии. Всё, что было во мне мягкого, человеческого, сомневающегося, осталось здесь, под этим солнцем, вместе с отцом. Я стану тем, кем должен. Даже если для этого мне придётся перестать быть собой.

—Пойдем, ангел, — вдруг произнесла София, касаясь плеч своей двойняшки.

Ко мне подошла Гаяна, и нежно коснувшись плеча мамы, взглянула мне в глаза.

—Елисей, — сказала тетя дрожащим голосом, и мама прижалась ко мне сильнее. —Теперь это твоя семья, твоя ответственность и твоя ноша. Как все еще действующий советник и твоя тетя сообщаю, — ее глаза в очередной раз наполнились слезами. —Братва принадлежит тебе.

—Гаечка, — на выдохе произнес я, а тетя покачала головой.

—Ее больше нет. Гаечка умерла со своим братом, — Михаил успел подхватить свою жену под руки прежде, чем она упала.

Он увел ее в сторону, следом за ними пошли и остальные сестру с судьями и детьми. Около отцовской могилы остались мы втроём — я, мама и Ада.

Я выпустил маму из объятий, она медленно опустилась на землю и улыбнулась, смотря на могилу.

—Простите, дети, что не рассказала вам правду, — хрипло протянула она, запуская пальцы в рыхлую землю.

Я прошел к Аде, обхватил ее холодные плечи и попытался прижать к себе, но она не поддалась. Ее зелёные глаза с такой болью и укором смотрели на меня, что я на секунду потерялся.

—Мы могли его спасти? — спросила Ада, а я замер, не в силах подобрать ответ.

Если бы я настоял на поездке и поехал бы сам, этих похорон бы не было. Я сглотнул.

—Я мог, — признался я, и разочарование в глазах сестры окончательно уничтожило меня.

—Но ты не сделал этого, — бросила Ада, и когда слеза скатилась по ее щеке, она ринулась к дому не оборачиваясь.

Мама все еще что-то бормотала себе под нос, но поднялась и последовала за дочерью, а я выдохнул, когда наконец остался наедине с отцом.

—Ну что, пап, — я рухнул на колени, полностью опустошенный. —Прежде чем умереть, ты забыл вручить мне правила содержания нашей семьи. Я боюсь, что не справлюсь без тебя.

Земля под ладонями была холодной и влажной, будто даже она не принимала его так просто. Я стоял на коленях перед свежей могилой, смотрел на темную полосу земли, где еще не успела осесть пыль, и не чувствовал ничего. Ни боли, ни крика, ни слез. Внутри было пусто. Так пусто, что это пугало сильнее, чем сама смерть.

—Ты всегда говорил, что чувства это роскошь в нашем мире, — тихо продолжил я, не поднимая головы. — Что Пахан не имеет права на слабость. Что если внутри что-то горит — сожги это сам, прежде чем это сделают за тебя.

Голос звучал глухо, будто не мой. Будто я просто озвучивал заученный текст, а не говорил с собственным отцом, которого больше нет.

—Я не знаю, хотел ли ты, чтобы я стал тобой, — признался я. — Но у меня нет выбора. Ты ушел, оставив мне твою кровь, твое имя и твоих врагов. И теперь все это — мое.

Я медленно выдохнул, сжимая пальцы в земле.

—Я удержу Братву, клянусь. Я не позволю ей рассыпаться, не позволю шакалам разорвать то, что ты строил годами. Я буду жестче, если потребуется. Холоднее, безумнее. Я сделаю так, чтобы твоя смерть стала для них началом конца.

В голове всплывали лица, имена, порты, сделки. Я знал, что впереди будет ад, и я шел туда добровольно.

—Мама... — слово застряло в горле, но я заставил себя продолжить, — я не позволю ей сломаться. Я стану ее опорой, даже если внутри у меня самого уже ничего не осталось. Ада... — я на секунду прикрыл глаза. — Я убью любого, кто посмеет дышать в ее сторону неправильно. Она не узнает, что такое страх. Никогда.

В груди что-то дрогнуло, но я задавил это ощущение, как учил он.

—Я буду паханом, пап. Таким, каким ты был. Таким, каким ты хотел быть до самого конца. Даже если ради этого мне придется похоронить в себе все человеческое.

Я поднял взгляд, будто ожидал ответа. Конечно, его не было. Только тишина и солнце, которое казалось издевательски ярким для такого дня.

И именно в этот момент завибрировал телефон. Звук был резким, чужеродным, почти кощунственным здесь, среди мертвых. Я медленно достал его из кармана, машинально посмотрел на экран, и замер. Влада.

Я хотел сбросить. Честно. Хотел просто выключить его, разбить о камень, стереть все, что напоминало о прошлой жизни. Но палец сам скользнул по экрану.

—Алло, — мой голос был пугающе спокойным.

В ответ всхлип, потом еще один. Ее дыхание было рваным, истеричным.

—К-Кирилл... — она захлебывалась словами. — Я... я в больнице... я...

Сердце не дрогнуло.

—Я потеряла ребенка, — выдавила она сквозь рыдания. — Его больше нет... нашего... его нет... Папу ранили, я перенервничала... и, господи...

Мир не рухнул, не взорвался, не померк. Он просто окончательно опустел.

Я смотрел на могилу отца и чувствовал, как внутри что-то окончательно обрывается — последняя тонкая нить, связывавшая меня с тем, кем я был раньше. С тем Кириллом, который мог сомневаться, бояться, любить и надеяться.

—Черт, — сказал я после долгой паузы.

Это было единственное слово, которое нашлось. На том конце повисла тишина.

—Мне жаль, — добавил я сухо, почти формально.

И это была правда. Где-то глубоко, на уровне разума, а не сердца. Я сбросил вызов, даже не дождавшись ответа. Телефон потух в руке. Я медленно убрал его в карман и снова посмотрел на землю перед собой.

—Вот и все, пап, — тихо сказал я. — Теперь точно все.

В этот день я потерял отца. И в этот же день умер тот Кирилл, которого кто-то когда-то мог любить. Остался только Пахан и месть.

Вернувшись в дом, я забрал оружие и сев в машину, собирался отправиться в Монреаль. На переднее сидение вдруг сел Александр.

—Какой план? — спросил брат, устремив взгляд вперед.

—Ребенка тоже больше нет. Мне нечего терять. Я собираюсь уничтожить Венесуэльский картель, а за ним приступить к Каморре.

—Я отправлю ребят к Владиславе. Тебе не нужно ехать туда сегодня, Елисей.

От этого прозвища скулы сводило. Теперь я был единственным Елисеем.

—Что ты предлагаешь?

—Я знаю, что у тебя уже есть идея, — сказал Саша, и был прав.

—С помощью Шаха и технологий мы начнем эту войну так, как они не ожидают, — произнес я, и опустил руки на руль. —Все будут думать, что отец все еще жив, это даст нам определенные преимущества. Потом мы объявим о его смерти. Тогда мы и прольем кровь.

—Как твой будущий советник и брат, сообщаю, что принадлежу Братве и твоему правлению, — Александр хлопнул меня по плечу, — Дядя был лучшим. Теперь пришло твое время, Елисей.

Я сделал вдох.

—Время, когда враги пожалеют, что Исай Елисеев погиб.

***
Прошла неделя с тех пор, как мы похоронили отца, а у меня было ощущение, будто время либо остановилось, либо сломалось и больше не подчинялось никаким правилам. Я сидел за компьютером в доме, в той самой комнате, где он принимал решения, от которых тряслись порты, границы и целые города. Экран светился холодным белым светом, строки данных бежали перед глазами, но я видел их четко. Слишком четко.

Я прошерстил все, что удалось собрать Шаху и молодым солдатам, сорвавших логистическую цепочку Венесуэлы на западе Канады. Имена, клички, маршруты, связи, переводы, слабые места. Это был уже третий шаг.

Первый — мы отправили Крысу обратно в картель, красиво и показательно, так, чтобы у них не осталось сомнений, кто именно дернул за нитку. Второй — мы вытащили мразь из порта Монреаля. Того, кто сдал местонахождение и сказал всё, что знал.

Каморра оказалась чиста. Не друзья, но и не враги в этой истории. Венесуэльцы просто хотели ужесточить войну, столкнуть нас лбами, пока сами будут жрать с края стола. Ошиблись. Сильно.

Я был поглощен работой так глубоко, что все остальное перестало существовать. Дом жил своей жизнью — тихой, заторможенной, пропитанной лекарствами и горем. Я почти не ел, не чувствовал вкуса. Не чувствовал усталости так, как чувствуют нормальные люди. Я чувствовал только одно — пустоту, и в ней жила ярость.

Каждый вечер я заходил к маме. Она лежала в полумраке, под успокоительными, слишком тихая, будто ее уже наполовину не было здесь. Я сидел рядом, держал ее за руку и говорил, что все под контролем. Потом — Ада. Она старалась быть сильной, но я видел, как ее ломает изнутри. Потом — тети. Каждая из них потеряла не просто брата, они потеряли опору, прошлое, кусок себя.

После этого я шел спать, если это вообще можно было назвать сном. Два часа — максимум. Потом я снова вставал, садился за компьютер и продолжал. Все еще правил рукой отца, его принципами, его холодом.

Сегодня был особенный день. Михаил ночью сообщил от моего имени о смерти Исая. Не всем, только тем, кто должен был знать. Браткам из России, поставщикам оружия, Ндрангете, тем, кто годами работал напрямую с отцом. Это было не объявление траура, это было уведомление о смене власти. А теперь настала моя очередь.

Я закрыл ноутбук, медленно поднялся и посмотрел на своё отражение в темном стекле. Я почти не узнавал себя. В этом отражении больше не было сына, там стоял Пахан.

—Ну что, отец, — я сказал это своему отражению, потому что видел его там. —Сегодня я официально принимаю то, что должен.

Я вошёл в зал без спешки. Это было важно. Отец всегда говорил: если ты торопишься — значит, ты слаб.

Двери за мной закрылись глухо. Шепот, который стоял здесь еще секунду назад, умер мгновенно. Люди, что пережили не одну войну, опустили глаза. Кто-то выпрямился слишком резко. Кто-то, наоборот, попытался стать меньше.

Я остановился в центре, не садясь, не облокачиваясь. Руки свободно висели вдоль тела.

Я видел их всех. Старых псов, которые служили еще деду, молодых, у которых в глазах больше жадности, чем ума. Тех, кто уже начал мысленно примерять моё место.

—Исай Елисеев мертв, — сказал я ровно.

По залу прокатился едва слышный вдох. Кто-то перекрестился, кто-то сжал челюсти, шепот попытался родиться и умер, не успев сформироваться.

—Похороны были семейные, — продолжил я. — Но теперь вы знаете.

Я сделал шаг вперёд. Всего один, и этого хватило.

—Он умер не в постели, и не от старости. Он пошёл под пули осознанно, потому что Пахан не уходит тихо.

Я видел, как у некоторых дрогнули лица. Папа был для них больше, чем глава. Он был гарантией, стабильностью, страхом, который работал.

—Теперь слушайте меня внимательно, — мой голос стал ниже, —потому что повторять я не буду.

Я обвел их взглядом, не задерживаясь ни на ком дольше секунды. Отец учил: не давай им почувствовать себя особенными.

—Братва остаётся на плаву, — начал я тихо, —поставки не останавливаются. Долги взыскиваются жёстче. Ошибки больше не прощаются.

Кто-то сглотнул, и я услышал это.

—Венесуэльский картель сделал свой ход, — сказал я. — Они думали, что смерть Исая это возможность для них.

Я усмехнулся, но без улыбки.

—Они ошиблись.

В зале стало холодно.

—Каморра не при делах, их не трогаем. Пока. Все, кто помогал Венесуэле — будут найдены. Все, кто сомневается во мне — могут выйти сейчас.

Тишина стала абсолютной. Никто не шевельнулся, даже дыхание будто остановилось. Я кивнул сам себе.

—Хорошо.

Я выпрямился ещё сильнее, если это вообще было возможно.

—Я — Кирилл Елисеев, сын Исая Елисеева, внук Александра Елисеева. С сегодняшнего дня я держу Братву. Я Пахан. Я сила. Я власть. Мои приказы — закон. Мои ошибки — моя кровь. Ваши ошибки — ваша смерть.

Теперь шепот появился. Едва слышный, но настоящий. Страх всегда рождает шепот.

—Я не прошу верности, — продолжил я. — Я требую эффективности. Не справляетесь — уходите. Предаете — исчезаете. Работаете хорошо — живёте долго.

Я сделал ещё шаг.

—За моего отца я сожгу всё, если понадобится. Порты, людей, города, — мой голос не дрожал, он был пустым.

—А теперь приступайте к той работе, которую выполняли и раньше, но знайте — Елисеев все еще правят.

Я посмотрел на Михаила и Гаяну, что сидели на своих законных местах, и они едва заметно кивнули. Всё было понято.

Я развернулся первым не дожидаясь реакции, не проверяя, кто как смотрит мне в спину. Потому что я уже чувствовал это. Я не становился своим отцом. Я уже был им.

Я вышел из помещения и сделал глубокий вдох. Сил хватало лишь на это. Нежная, невесомая ладонь легла на мое плечо, а затем раздался едва слышный стук каблука.

—Ты — он, — проговорила Гаяна, и я повернулся к тете, что стояла рядом со мной.

Наши взгляды столкнулись, ее веки задрожали, но она не плакала.

—Я была ребенком, когда он становился Паханом, но потом стояла бок о бок с ним слишком много лет, чтобы не увидеть, насколько ты похож на него, — Гаяна коснулась моей щеки своей ладонью. —Я так скучаю по его взгляду, — голос перешёл на шепот, который приближался к плачу.

—Гае...

Она испуганно приложила руку к моим губам и покачала головой.

—Нет, оставь это для него. Оставь навсегда только для него, — задыхаясь, проговорила тетя. —Я поздравляю тебя, Елисей.

Я жадно втянул воздух в лёгкие и кивнул.

—Когда подъедут все? — спросил я, желая поскорее провести церемонию прощания.

—К трем часам. Братки уже в Оттаве. Тимофей и София встретили их, — кивнула Гаяна, и смахнула слезы с щек.

Через секунду ее лицо превратилось в сплошной камень, а я заметил, как выходящие мужчины стали выражать нам соболезнования. Я лишь кивал, Гаяна делала тоже самое. Она была советником, и умела держать эмоции при себе при подчинённых.

Михаил появился позади, и коснулся плеч жены.

—Нежная, поехали. Невио приземлился. Он приехал с женой, детьми, и Адриана с тренером и дочерьми тоже решили тебя поддержать, — произнес Михаил вполголоса, а я вспомнил о недавнем приезде Аннабель.

Ей было не место здесь тогда, и сейчас его тоже нет. Увидев тело отца мои эмоции были отключены словно по заказу, и держать рядом с собой женщину, которая нуждалась во мне я не мог. Помимо смерти отца, потеря ребенка тоже повлияла на мои чувства, которые я выжег в себе до основания. Влада проклинает меня, и я знаю, что виноват. Я буду нести эту грёбаную ношу до конца своих дней.

—Езжайте в аэропорт, я домой, Александру явно нужна помощь, — хмыкнул я, и двинулся к машине.

Оказавшись во дворе дома, который казался невыносимо темным, я увидел две фигуры, сидящие в обнимку прямо на траве. Не сложно догадаться, что это были двойняшки Елисеев. Теперь уже Кастро и Соколов. Я медленно подобрался к ним сзади, но они не заметили меня. Агния выводила удары на траве, пока София держала ее за свободную руку.

—Почему вы не позвонили мне раньше? — с хрипом в голосе спросила Агния. —Вы ведь знали, как я могла влиять на него...

—Агния, мы не знали... Агата не рассказывала нам, — оправдывалась София, но не голос звучал ещё тише. —Если бы я знала, мой ангел...

—Я не успела так много ему рассказать, Софи. Я не успела обнять его, — Агния всхлипнула, и упёрлась лицом сестре в плечо. —София, у нас снова умер отец. Снова!

Она зарыдала, тонкие пальцы рвали траву, а я не мог больше слышать этого плача, наполненного болью. Я мог заменить Пахана, но я не мог заменить им отца. Не мог, черт возьми, стать тем самым старшим братом.

—Я не хочу уезжать с земли, пропитанной его кровью, я хочу умереть здесь, — взвыла Агния, и я прикрыл глаза, когда развернулся, чтобы уйти.

Мама говорила о смерти каждые десять минут после погребения. Она мечтает оказаться в могиле с человеком, которого она любила, который любил ее. Сил не было. Моя семья была обречена на страдания.

—Он любил вас сильнее, чем вы можете себе представить, — прогрохотал я прежде, чем войти в дом.

Дышать здесь не хотелось, также как и обладать слухом. Всхлипы, тяжёлые вздохи, Тайя и ее дочери сидели на кухне уже одетые в темные наряды для повторного прощания с братом и дядей, Константин ходил по дому с рацией, контролируя охрану по периметру, Аврора и Марк окружили Лисёнка, что с пустым выражением лица сидела в гостиной, всматриваясь в одну точку. Не было лишь мамы и Саши.

Я поднялся на второй этаж и услышал голоса, доносящиеся из спальни. Прежде чем войти, я остановился.

—Думай, что делаешь, Агата, — строгий голос Александра заставил меня напрячься. —У тебя сын и дочь. Ада едва концы с концами сводит, скорбит, Елисей ночами не спит, месть продумывает, пытается вам всем боль облегчить, а ты за оружие хватаешься? Вспомни, блядь, чья ты жена.

—Он обещал мне два года, — хрипела мама, а я слушал это, не в силах войти. — Он обманул меня, понимаешь?

—Агата, я повторяю тебе последний раз. Если ты попытаешься сделать это еще раз, я расскажу Кириллу, и перед ним тебе будет очень стыдно. Я знаю, что больно, но очнись, это не выход!

Блядь, мама хваталась за пистолет, чтобы убить себя... Я приложил руку к груди, в попытке успокоить бешеный ритм сердца.

—Ты посмертно жена Пахана, Агата. Замуж вышла, на алтаре в церкви клялась. Будь женщиной, а не тряпкой, возьми себя в руки, выйди и покажи всем, что смерть мужа сломала тебя, но ты выжила. Не дай врагам повода нанести удар. Не дай им попытаться убить твоих детей, — грозно говорил Саша.

—За Аду и Кирилла я сама убью, — ожесточилась вдруг мама.

—Убивай кого угодно, но не себя. Ты Елисеев, мать твою.

—Не говори Кириллу, Сашенька.

—Не скажу. Надевай платье и вуаль, я пойду проверю Тайю и остальных.

Смелости во мне было мало, поэтому я быстро пошел прочь, обратно вниз, надеясь на то, что речь Саши действительно повлияла на маму. Черт, я был слабаком с собственной семьёй.

СЕРГЕЙ ШНУРОВ — СУДЬБА🔉

Оставалось мало времени до прощания, подъехал отец Виктор из церкви, в которую мы с отцом ходили. Его не было на семейных похоронах, и отпеть отца мы не смогли, поэтому сейчас он прочтет молитву.

Я сделал пару глубоких вдохов, когда подошёл к Аде и коснулся губами ее макушки. Рори с сожалением посмотрела на меня.

—Лисенок, пора, — произнес я.

—Все приехали? — ее голос звучал жёстче, чем обычно.

—Подъезжают.

—Я буду стоять с тобой, Гаяной и остальными, как часть Братвы, а не семьи.

Я нахмурился.

—С чего ты решила?

—Потому что я дочь своего отца, и не хочу казаться слабой в глазах его братков. Они должны знать, что папа воспитал меня как себе подобную, — она запрокинула голову и посмотрела мне в глаза, — ты же разрешишь?

Я безмолвно кивнул, и краем глаза заметил, как Марк сжал руку Рори. Они тоже очень переживали.

—Пойдемте.

Я вышел из дома первым.

Во дворе уже стояла охрана. Один за другим они начинали запускать братков, которых вел Тимофей, и воздух постепенно наполнялся тяжелым, вязким присутствием людей, которые привыкли не просить, а брать. Мужчины с перстнями на пальцах, массивными, стертыми временем. Седые головы, морщины, въевшиеся в лица, будто их вырезали ножом. Те, кто когда-то держал Москву, Питер, Казань, Владивосток. Те, чьи имена не писали в газетах, но шептали в подворотнях. Воры в законе, авторитеты, старые псы, пережившие не одну войну. Все они так или иначе были связаны с отцом. Кто-то работал с ним напрямую, кто-то был обязан ему жизнью, кто-то — кровью. Я чувствовал, как их взгляды скользят по мне. Оценивают. Сравнивают. Ищут в моих чертах отца.

Сестры отца уже были на семейном кладбище, чуть дальше, за линией деревьев. Они не могли находиться здесь, среди этих людей, и я был благодарен им за это молчаливое понимание. Ада и мама встали рядом со мной. Мама держалась прямо, будто ен создали из стали, хотя я знал — внутри у нее все разрушено до основания. Я наклонился и коротко поцеловал каждую из них в висок. Слова были бы лишними. Потом мы начали приветствовать братков.

—Соболезнуем, Елисей, — раздавалось со всех сторон.

— Земля пухом Исаю.

— Большой человек был...

Кивки, крепкие рукопожатия, ладони, сжимающие мои пальцы с той самой силой, которой проверяют — выдержишь или сломаешься. Я выдерживал, не отводил взгляда.

Во двор въехал Нестор. Его появление ощутимо изменило воздух. Он вышел из машины медленно, уверенно, и первым делом глазами стал искать Агнию. Не нашел, и в его взгляде мелькнула тревога, быстро задавленная привычной собранностью. Он подошел ко мне, обнял крепко, по-мужски, и прошептал что-то о семье и долге. Я кивнул.

За ним вошли албанцы. С ними отец работал давно. Они держались обособленно, переговаривались между собой вполголоса, но каждый из них поклонился мне чуть глубже, чем следовало бы. Я это заметил.

Потом появилась семья Тиара.

Невио подошел уверенно, с тем спокойствием, которое бывает только у тех, кто знает цену смерти. Он выразил соболезнования коротко, по существу. Рядом стоял Энзо чертовски похожий на своего отца монстра, сотканного из железа, но уже с глазами человека, который многое понял. Его сестра и мать держались чуть в стороне, но не прятались. Я отметил это автоматически.

И в самом конце они вошли. Адриана и Лука. Родители Аннабель. Я увидел их, и сердце дернулось, будто кто-то резко потянул за оголенный нерв. А следом — Аннабель и Женевьева рядом с ней.

На одну секунду. Всего на одну чертову секунду ее небесно-голубые глаза встретились с моими. В них не было упрека, не было ненависти, только боль и сострадание. И то страшное, что убивает сильнее всего — принятие. Ее губы произнесли слова соболезнования, и в этот момент мне показалось, будто я не бросал ее неделю назад. Будто ничего не рушилось. Будто мир еще можно было склеить. Но мне сейчас было не важно. Я оторвал взгляд первым.

Мы все прошли к могиле. Отец Виктор уже стоял там, готовый читать молитву. Солнце палило так ярко, что казалось издевкой. Мир продолжал жить, несмотря ни на что.

Когда отец Виктор начал молитву, я почти не слышал слов. Мама прижалась к моему боку, Ада осматривала братков по ту сторону могилы, а я лишь молился про себя, желая отцу мягких облаков. Он был жестоким убийцей, но то, что он сделал для своей семьи — его билет в рай.

—Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная, — заканчивал отец Виктор.

—Вечная память, — в унисон с Виктором произнес я и все, кто знал русский язык.

—Вечная память.

Но мы не успели произнести заключительную фразу, третью, как пули над нашими головами засвистели. Я успел на рефлексе прижать маму и Аду к земле, охрана стала искать источник выстрелов, как раздались женские крики. Но никто бы не кричал просто так. Здесь собрались те, кто умел держать рот на замке в подобные моменты. Я загреб маму и Аду под себя, нависая над ними, и скользнул взглядом в сторону. Невио лежал на краю отцовской могилы, прижимая руку к животу, а рядом с ним кричала его жена и дочь. Но это был не единственный крик. Пока пули продолжали лететь, а мы не понимали, откуда они, по траве бежал Нестор, и я двинулся взглядом по траектории его шага. Агния лежала на холодных плитах могилы своей сестры Амелии, а левая рука и правое бедро были залиты кровью. София тряслась рядом с ней, панически громко крича.

Это было только начало. Начало мой войны.