POISON

  «Он ушёл, а во мне осталась трещина.»
   

                                 ANNABEL

Мне было больно находиться здесь с самого начала. Еще до выстрелов, до криков, до того, как воздух разорвался звоном пуль, это место давило на грудь, будто я сама шла по краю чужой могилы. Похороны отца Кирилла ощущались как конец чего-то большего, чем одна жизнь.  И я знала, что лишняя в этом круге боли, я уже не часть его мира. Даже Саша, казалось, отдалился от нас. Но я была уверена, Александр вернётся, но Кирилл — навряд ли.

А потом началась стрельба. Звук был оглушающим, металлическим, таким близким, что казалось, пули проходят сквозь кожу, оставляя после себя не раны, а пустоту. Кто-то закричал. Отец в одно движение прижал меня к земле, своим телом, ладонью к моему затылку, не давая поднять голову. Я чувствовала запах пыли, сырой земли, крови. Сердце билось так быстро, что я не понимала, дышу ли вообще.

И тогда я увидела, как дядя Невио рухнул. Обстрел закончился быстрее, чем я ожидала. Страха не было.  Крики, команды, бегущие люди, оружие в руках тех, кто еще минуту назад стоял молча, с опущенными головами.

Я вырвалась из-под руки отца и побежала к маме. Она уже была рядом с Невио. На коленях, в платье, которое еще утром было безупречным, а теперь пропиталось кровью. Дядя Невио лежал на спине и тяжело дышал.  Он действительно был словно собран из металла. В молодости его ломали так часто, что человеческого в нём будто осталось меньше, чем стальных штифтов и пластин. Пуля в живот не первая, но от этого не менее страшная.

—Аннабель, держи здесь, — голос мамы был жестким, собранным, таким, каким он становился только в операционной.
Она вложила мои руки в кровь, прижала их к ране. — Не отпускай ни на секунду.

Я кивнула, хотя меня трясло так, что зубы стучали. Я смотрела на свои пальцы, которые мгновенно стали красными, и думала только об одном — не отпустить. Не дать ему умереть, не здесь, не сейчас.

Роза стояла рядом, дрожала, но не плакала, просто смотрела на отца так, словно боялась моргнуть. Тётя Сицилия держалась лучше, но её губы были сжаты в тонкую линию, а руки превращены в кулаки. Энзо стоял чуть в стороне, с пистолетом в руках, прицеливаясь в пустоту, закрывая отца своим телом.

Вокруг был хаос. Мужчины с оружием, охрана, Братва, крики на разных языках, рации, кровь на гравии. Люди, приехавшие проститься с одним мёртвым, теперь боролись за то, чтобы не стало больше. Я подняла взгляд и увидела её. Светловолосую женщину, окруженную всей семьей Елисеев. Она лежала на земле, кто-то держал ее за плечи, кто-то прижимал ткань к бедру и руке. Она тоже была ранена. Лицо бледное, глаза потерянные. Я не знала её имени, но понимала, что это сестра Гаяны.

Эти похороны действительно могли превратиться в ещё одни. Но мое сердце разрывалось не от выстрелов, не от крови на руках, не от того, что я могла потерять ещё одного человека. Боль была в другом. Кирилл больше не был моим.

Я чувствовала это так же ясно, как тепло крови под ладонями. Так же неотвратимо, как звук пуль секунду назад. Он стоял где-то там, среди своих, среди этой жестокости, среди власти и смерти, и между нами больше не было ничего, кроме воспоминаний. Я держала рану дяди Невио, а внутри себя держала пустоту. И впервые в жизни мафиозный ад вокруг оказался менее страшным, чем осознание того, что человек, которого я любила, окончательно ушел. Ушел добровольно, живым.

—Эй, робот, ты не сдохнешь, пока я жива, ты понял? — рявкнула мама, а Невио захрипел, будто смеялся.

Тетя Сицилия вцепилась в предплечье своей дочери, пока мама вводила какое-то лекарство дяде в плечо. Я также видела, как женщина проводила подобные манипуляции с той блондинкой. Возможно, она тоже была медиком.

—Я слышал как вызывают скорую. Папа дотянет? — сказал Лоренцо, пока я искала Кирилла глазами по двору.

Когда я узнала от мамы о том, что отец Кирилла умер неделю назад, моя апатия слегка уменьшилась, потому что вдруг подумала, что его холод связан именно с этим. Но видя, как он не видит меня напрямую, вопросы исчезли. Ему явно больно и тяжело, и мне бы хотелось быть той, кто его утешит, но надо ли?

—Дотянет конечно, да, Невио? Мы с ним и не такое переживали, — хмыкнула мама, и за ее плечами вырос папа и Женевьева, взволнованно оглядывая нас всех.

—Все целы? — спросил папа, а я лишь кивнула.

—Особенно я, — все ещё пребывая в сознании, сказал дядя, и мама шикнула на него.

Когда в ее руках появился скальпель, я убрала ладони от раны, в мама стала ковыряться там своими дрожащими пальцами. Я видела шрамы на ее руках, но так и не узнала их историю, потому что считала некрасивым лезть в ее прошлое. Моя мама сильная женщина, и я знаю, причина этих шрамов точно не в ее слабости.

Дядя Невио застонал, Рози и Сицилия придвинулись к нему ближе, а я поднялась с колен и заметила, что Женевьева была меньше всего заинтересована в процессе мини операции. Ее взгляд был прикован к чему-то более важному, а точнее, к кому-то. Я проследила за ее взглядом и обнаружила Аду, стоящую в нескольких дюймах от могилы отца совершенно одну.

—Вырази соболезнования, — я коснулась плеча Евы, даже не подозревая, что их связывало. —Я пойду в дом, мне нужно привести себя в порядок.

Не уверена, но кажется, Ева меня услышала, а я в свою очередь прошла через толпы мужчин, обсуждающих что-то, держа в руках оружие. Сердце забилось чаще, когда я заметила Кирилла, стоящего у выхода из этого странного сада с кладбищем. Слова застряли в горле, когда я стала любоваться его серьезным выражением лица и холодным взглядом. Щетины больше, чем обычно, волосы зачесаны назад, поза угрожающая. Кирилл был другим. Не таким, каким я его знала. Сделав вдох, я все же двинулась вперёд. Эта неделя была убийственной для меня, и я похудела почти на шесть фунтов, потому что не могла есть из-за волнения. В попытке найти причину такого отношения к себе, я лишь загнала себя глубже в яму самобичевания.

—Ты в порядке? — бросила я, проходя мимо него, в надежде добраться до ванной и смыть с рук кровь дяди Невио.

Его взгляд упал на меня буквально на секунду. Я замерла.

—Константин, выводи всех! — прорычал Кирилл, и спустив курок на пистолете в его руке, двинулся прочь.

Дело было не в смерти отца. Дело в том, что я ему больше не нужна.

Я влетела в ванную так, будто за мной гнались. Дверь хлопнула о косяк, щеколда не сразу поддалась дрожащим пальцам, и только когда я наконец осталась одна, позволила себе выдохнуть. Я включила воду и подставила под нее руки.

Вода бежала холодная, почти ледяная, но мне было все равно. Я терла пальцы друг о друга с какой-то яростью, будто могла стереть не кровь, а сам момент, в котором оказалась. Красные разводы стекали в раковину, закручивались в воронку и исчезали, а внутри меня ничего не исчезало. Ни боль. Ни дрожь. Ни это мерзкое, липкое ощущение пустоты. Меня не волновала кровь. Меня волновал его взгляд.

Карие глаза Кирилла — холодные, отстраненные, будто он смотрел сквозь меня, а не на меня, въелись в сознание. Я видела их, даже когда закрывала веки. Они не были злыми, не были яростными, а были пустыми, и именно это убивало сильнее всего.

Желудок сводило спазмом от голода и тошноты одновременно. Тело напоминало о себе тупой слабостью в коленях, дрожью в руках, металлическим привкусом во рту. Остатки вчерашнего алкоголя поднимались к горлу, и я сглотнула, прижав ладонь ко рту. Два глотка текилы на голодный желудок — мне этого хватало, чтобы стало тише, чтобы мысли замедлились, чтобы хоть ненадолго перестать чувствовать.

Я пила ночами, в тайне от родителей, в своей комнате, когда дом засыпал. Я просто глушила боль, которая казалась невыносимой.

Я выключила воду и, не вытирая рук, похлопала себя по шее, по ключицам неровными движениями, как учила себя делать в моменты паники. Дыши. Здесь. Сейчас. Ты в безопасности. Но слова не работали. Потому что безопасность закончилась там, на кладбище, среди выстрелов, криков и крови. И потому что Кирилл больше не был моей безопасностью.

Я подняла глаза и встретилась с собственным отражением. Бледная, с расширенными зрачками, с губами, сжатыми так сильно, что они побелели. Я выглядела так, будто внутри меня что-то надломилось, и это было правдой. Я так долго убеждала себя, что его уход был чем-то временным, отчаянным и нужным. Я находила оправдания, цеплялась за них, как за спасательные круги. Думала, что, может быть, на него давила беременность Влады. Что, возможно, он просто не знал, как быть рядом со мной, когда вся его жизнь рушилась. Когда появится ребенок, когда мир стал слишком сложным. А потом умер его отец. И я, глупая, наивная, позволила себе надежду. Подумала, что теперь — теперь он точно вернется. Что его жестокость была лишь попыткой спрятать боль, спрятать страх, спрятать любовь. Я верила, что под этим холодом все еще есть он. Тот Кирилл, который держал меня за руку, который шептал мне глупости, который смотрел так, будто я его любимая. Но сегодня я увидела правду в этом безразличии. В том, как он смотрел мимо меня, как будто меня больше не существовало. Как будто я была частью прошлого, которое он вычеркнул. Горло сжалось, и я резко вдохнула, чувствуя, как слезы подступают, обжигая глаза.

— ватит, — прошептала я своему отражению, голос дрогнул и сорвался. — Хватит.

Слова прозвучали жалко и слабо, но я повторила их, тише, почти беззвучно, будто клятву. Я сказала себе, что больше не буду искать в нем того, чего нет. Что больше не буду оправдывать его жестокость. Что больше не позволю себе надеяться. Я вытерла руки о полотенце, оставив на нем бледные розовые следы, и посмотрела на себя еще раз.

—Все, — сказала я почти плача. — Больше никогда.

Елисеев для меня исчез. Не умер — нет, именно исчез. Стал тенью, воспоминанием, болью, которую я однажды научусь не чувствовать. Я не знала, как именно это сделаю, не знала, сколько времени на это уйдет, но знала, если я не отпущу его сейчас, он уничтожит меня окончательно.

Я отвернулась от зеркала, потому что больше не могла смотреть в глаза девушке, которая все еще любила мужчину, для которого она перестала существовать.

Пока суматоха в Братве продолжалась, я взяла себя в руки и мы отправились в больницу Оттавы. Уже оттуда дядю Невио на медицинском вертолете сопровождала моя мама и тетя Сицилия, а мы вернулись в Чикаго на нашем частном джете. Пока папа читал нам лекции о том, как нужно вести себя в таких случаях уже в тысячный раз за всю нашу жизнь, мы с Евой крепко держались за руки и пытались выглядеть беззаботно. Я чувствовала, что Еве тоже было не сладко, но не могла быть уверена, что думаю о правильных вещах.

—Пальцы дрожат, — Ева повернулась ко мне, когда папа пересел к Энзо и Рози, чтобы поговорить с ними.

Я сжала ее руку и покачала головой.

—Я знаю, что тебе больно, моя кнопка, но скажи мне, что он сделал, пожалуйста, — прошептала Ева и наклонилась ко мне, сползая по сидению, чтобы сравнять наши лица.

Я поджала губы. Я не уверена, что могла рассказать Еве о своих чувствах, так как она была первой, кто пытался отгородить меня от Елисеев. Эту неделю пока я страдала от боли в попытке найти в себе ещё кучу изъянов, Женевьева активно наблюдала за мной, и, кажется, впервые за долгое время поняла, в чем была моя проблема. Меня радовало, что она не давила, но приносила мне еду, ставила перед дверью, стучала и убегала, словно ребенок.

—Ничего особенного, — выдохнула я, смотря в голубую лагуну глаз Евы. —Мы разные.

—Он обидел тебя?

—Мы расстались, Ева. Окончательно, — прошептала я, и снова приложила усилия, сжимая ее руку.

В тот день, когда я вернулась из Оттавы, я сказала родителям и Женевьеве, что у Кирилла возникли семейные проблемы, и Ева была единственной, кто в это не поверил. Целую неделю она активно пыталась кому-то дозвониться, и кажется, я знаю кому. Аде.

Женевьева коснулась моей щеки своими худыми пальцами.

—Ты справишься, кнопка. Он недостоин тебя. Мы любим тебя, слышишь? Не смей разрушать себя из-за какого-то мужика, — Женевьева придвинулась и поцеловала меня в лоб.

Я отчаянно улыбнулась и уложила голову ей на плечо.

—Не говори маме и папе, хорошо?

—А ты пообещай начать есть, иначе мама заметит, и будут проблемы.

—Обещаю, — солгала я и закрыла глаза.

Боль никуда не исчезла, но мне определенно стало легче после слов Женевьевы. Я любила ее самой чистой и наивной любовью даже несмотря на то, как чувствовала себя рядом с ней. Она была моим кумиром и моей подругой. Ева была моей семьей.

***

Я стояла перед зеркалом и держала в руках платье, купленное две недели назад. Тогда оно сидело на мне плотно, подчеркивало талию, цеплялось за бедра. Сейчас оно просто висело. Я сжала ткань пальцами и вдруг поймала себя на странном, болезненном удовлетворении — да, оно мне велико, а значит, я уменьшилась. Значит, я справилась. Хотя на самом деле нет.

Свадьба Арианны и Энзо должна была начаться через два часа. Два часа до момента, когда мне придётся выйти из этой комнаты и снова стать «нормальной». Улыбаться, обнимать, говорить тосты, делать вид, что я здесь, что я жива, что во мне нет этой постоянной дрожи. После возвращения с похорон Елисеев я больше не смогла скрывать от семьи своё рпп. Оно всплыло из-за стресса и слишком болезненного переживания расставания. Родители стали тревожными до удушья. Контроль, вопросы, взгляды, тарелки, поставленные передо мной насильно. Моё личное пространство растворилось, и от этого всё стало только хуже.

Даже когда я ела, я не оставалась с этим внутри. Я шла в ванную и избавлялась от еды привычным способом. Никто не замечал. Я худела с бешеной скоростью, потом срывалась, потом снова ненавидела себя и начинала сначала. Круг замкнулся, и я в нём жила.

Я положила большое платье обратно на кровать и налила себе шот текилы. Потом второй. Алкоголь ложился на голодный желудок знакомым жжением, и внутри становилось чуть тише. Хотелось психануть и не идти. Остаться здесь, свернуться клубком и переждать этот день. Но я не могла. Арианна и Энзо моя семья, тем более он будущий капо. Свадьбы такого уровня не пропускают.

Я открыла шкаф и достала другое платье. Коралловое, в пол, без бретелей. Оно всегда было моим запасным вариантом, когда не хотелось думать. Я надела его, подтянула молнию и снова посмотрела на себя. Ключицы резали взгляд, талия казалась слишком тонкой. Красиво? Да. Здорово? Нет. Я подправила макияж, добавила блеска на губы, чтобы они не выглядели слишком бледными, и выпила ещё один шот — уже без раздумий. На телефон пришло сообщение от Александра. Я решила ответить позже. Мы общались, но не так близко, сейчас Братва была напряжена, и Александр много работал, а я не донимала его, он же делал тоже самое.

В гостиной всё выглядело так, будто никакой боли в нашем доме не существовало. Папа стоял рядом с мамой, зажимал её за талию, будто напоминая всем, что она его. Он был в костюме,  мама в голубом платье с разрезом до колена, словно ледяная королева, спустившаяся с гор. На диване валялась Женевьева — юбка в пол с высоким разрезом, короткий топ, открывающий татуировки, которые она носила с такой же уверенностью, с какой я носила свои страхи.

Папа окинул нас взглядом и улыбнулся по-настоящему, тепло.

—У меня самые красивые женщины, — сказал он и поцеловал маму в висок, потом Женевьеву, потом меня.

Его ладонь задержалась на моей спине чуть дольше обычного, будто он чувствовал, что я хрупкая, как стекло.

Мы вышли к машине. Ева сразу же прыгнула за руль своего Доджа. Она завела двигатель, мотор взревел, и на ее лице появилась та самая улыбка, от которой всегда становилось чуть легче. Папа начал что-то читать на итальянском, негромко, почти как молитву. Я не вслушивалась в слова, но чувствовала ритм. Кажется, он боялся разбиться.

Когда мы поехали, мама молча взяла меня за руку. Не спрашивала, не смотрела оценивающе, просто держала. И это было важнее любых слов. Я смотрела в окно, на дорогу, на размытые июльские пейзажи, и сердце всё равно болело. Всё ещё. По тому же имени. По тому же человеку.  И сколько бы платьев ни стало мне велико, сколько бы текилы ни было во мне, сколько бы комплиментов ни звучало — эта боль никуда не исчезала. Она просто научилась ждать.

Мы подъехали огромному двору, рядом с которым уже находилось достаточное количество машин. Мы явно были не первыми гостями, но и далеко не последними.

Первым из машины вышел отец, подал руку каждой из нас, а затем достал из багажника два подарочных пакета. Если мне не изменяет память, мама и папа купили Энзо какие-то дорогие коллекционные часы, а Арианне колье из старой коллекции Bulgari. Нам с Евой пришлось лишь принять их выбор.

—Здесь безопасно, поэтому можете пройти и поздороваться со всеми, — мама осмотрелась по сторонам, и убедившись, что за нами никто не наблюдает, хлопнула меня и Еву по заднице.

Я усмехнулась.

—Какая ты некультурная, мам! — бросила Ева, и взяв меня под руку, потащила вперёд.

Если честно, мне не хотелось начинать процесс фальшивых улыбок и наигранных объятий, но этого нельзя было избежать. Единственные люди, которых я правда была рада видеть — Дядя Валентино, Вайнона и семья Тиара. Мы не были близки с бабушкой и дедушкой по линии матери, и я надеялась, что они не придут на это шумное мероприятие.

Я шла рядом с Евой по аккуратно выложенной тропе, чувствуя, как гравий едва слышно похрустывал под каблуками. Воздух был насыщен запахом свежей зелени и дорогих духов, смешение, которое всегда сопровождало семейные сборы такого масштаба. У входа нас встретила охрана, рядом тут же появился официант с подносом шампанского. Я машинально взяла бокал, не задумываясь, просто чтобы занять руки.

Здесь не было камер, вспышек, журналистов. Все было почти интимно настолько, насколько вообще может быть интимным мероприятие для клана. Официальная свадьба будет через месяц, с прессой, заявлениями и улыбками на публику. Сегодня же — только клан. Семья. Кровь.

Мы вышли в сад, и он открылся передо мной как сцена из чужого фильма. Белоснежный алтарь с мягкими зелёными вставками утопал в цветах, ткань струилась на ветру, а гости уже неспешно кружили по пространству, образуя небольшие группы. Смех, приглушённые разговоры, звон бокалов — всё это казалось слишком живым на фоне того, что происходило внутри меня.

Я невольно начала разглядывать женщин. Их платья, линии, ткани, как сидят корсеты, как падают юбки. За последний месяц я слишком часто ловила себя на том, что мысленно разбираю наряды на детали, представляю, как бы изменила крой, добавила разрез или убрала лишнее. Под текилой идеи приходили легче, смелее, будто страх ошибиться исчезал. Я смотрела и думала, что половину этих платьев могла бы перерисовать по-своему.

В толпе я заметила тётю Элизу — дальнюю родственницу, с которой мама общалась от случая к случаю. Она стояла идеально прямо, в строгом, почти холодном образе, рядом с ней — высокий, статный муж. Их сын и его жена держались чуть в стороне, и вся эта семья производила впечатление чужих. С ними же приехала и сестра Лии — наша директриса миссис Крионе со своим мужем. Я поймала себя на мысли, что мне не хочется даже здороваться.

К счастью, Женевьева дернула меня за руку и потащила к другому столику.

—Пойдём, — шепнула она, — там Вайнона.

Я с облегчением последовала за ней. У столика стояла Вайнона и блондинистый дядя Валентино — мамин брат. Валентино, как всегда, был сдержан, темный костюм, спокойный взгляд, лёгкий кивок вместо объятий. Он улыбнулся уголком губ, когда увидел нас. А вот Вайнона была полной противоположностью. Она тут же всплеснула руками, рассмеялась, притянула нас к себе, поочередно целуя в щёки.

—Посмотрите на вас, — воскликнула она. — Красавицы. Просто преступление, что вы так редко выбираетесь.

Я улыбнулась искренне, почти расслабленно. С ней всегда было легко. В ней определенно присутствовала какая-то искра.

—А где Лиам? — спросила я, оглядываясь.

—Шафер сегодня, — ответила Вайнона, закатив глаза. — Где-то бегает, изображает из себя важную фигуру.

Мы с Женевьевой переглянулись и тихо рассмеялись. Вежливо откланявшись, мы взяли по ещё одному бокалу шампанского и отошли к столику чуть дальше. Отсюда было хорошо видно почти весь сад.

Я рассматривала гостей: знакомые семьи клана, лица, которые я видела с детства, и совсем немного тех, кто учился с нами в университете. Они держались скромно, будто старались не занимать лишнего пространства. Официанты кружили между группами. Родителей молодожёнов нигде не было видно — это бросалось в глаза, но никто не обсуждал вслух.

И вдруг сад словно сдвинулся. Появилась Роза.  Она вошла эффектно, под руку с массивным, высоким мужчиной. На ней было алое платье длины миди, идеально подчеркивающее фигуру. Прямые волосы блестели, взгляд был игривым, уверенным. Она не просто шла, она владела пространством, и все это чувствовали. В этом была Роза Тиара. 

Я задержала дыхание, сама не понимая почему.

—У Рози появился жених? — спросила я у Евы.

—Ты не знала? Я была у нее не так давно. Это Деметрио Кортезе, босс Арканзаса.

Я понимающе кивнула, хотя знать не знала этого мужчину.

—Невио разрешил ей появиться с ним на мероприятии до замужества? — не унималась я с вопросами, оглядывая их эффектную пару.

—Все что его principessa захочет, кнопка. Забыла что ли? Дядя костьми ляжет, лишь бы его дочь улыбалась, — Ева пихнула меня локтем в бок.

—Как и наш отец, — добавила я, и мы с сестрой улыбнулись.

Когда гостей стало заметно больше, сад наполнился низким гулом голосов, шелестом тканей и звоном бокалов, я почувствовала, как напряжение в воздухе меняется, будто все затаили дыхание. Музыка стала тише, ровнее, и кто-то рядом шепнул, что пора.

Жених вышел первым. Лоренцо появился со стороны алтаря уверенным шагом, но я сразу заметила в нем то самое едва уловимое напряжение, волнение человека, который понимает масштаб происходящего. Он был собран, красив своей прямотой, в идеально сидящем костюме, и при этом в его глазах светилось что-то живое, почти мальчишеское. Воодушевление. Радость, которую невозможно подделать.

В первых рядах уже сидели Сицилия и Невио. Сицилия держалась прямо, но она явно волновалась. Думаю, женить сына это очень волнительно. Невио же как всегда спокойный, с тем самым взглядом человека, который видел слишком многое. Лия стояла рядом с ними, тихая, светлая, с мягкой улыбкой, в которой было больше слез, чем смеха.

Музыка сменилась. Со стороны дома показалась Арианна.

На ней было тонкое платье без пышной юбки — легкое, почти невесомое, словно созданное не для церемонии, а для света. Ткань мягко ложилась по фигуре, а ее кудри переливались на солнце, будто в них запутались золотые нити. Я почувствовала, как внутри стало тепло, неожиданно и почти больно, она светилась. Не платье и не прическа, а она сама.

Адамо вел ее под руку. Бережно, аккуратно, как будто каждый шаг был чем-то священным. И пусть когда-то правда всплыла и всех удивила, глядя на них сейчас, невозможно было усомниться — связь между ними была настоящей. Не по крови, а по выбору. По любви. По годам рядом. Я смотрела, как он наклонился к ней, что-то тихо сказал, и Арианна улыбнулась той улыбкой, которую невозможно сыграть.

Когда она поднялась на алтарь, Лоренцо выдохнул. Я увидела это даже издалека. Его плечи будто на мгновение опустились, а потом он выпрямился, принимая ее руку. Рядом мелькнула светлая макушка Лиама — он крутился возле Лоренцо, держа кольца. Они взялись за руки.

Священник говорил спокойно, слова текли, как вода, и я почти не запомнила их смысл, только интонацию, только то, как пальцы Арианны сжались вокруг ладони Лоренцо. Потом произошло то, чего я не ожидала так явно, хоть и знала. Священник протянул нож. Я ахнула, прежде чем успела себя остановить. Кровавый договор. Старая традиция, от которой многие отказывались, но не они.

Лоренцо взял нож первым. Его движение было уверенным, но осторожным. Он надрезал ладонь Арианны совсем неглубоко, почти нежно, и тут же свою. Они соединили руки, переплели пальцы, и он наклонился, поцеловав тыльную сторону ее ладони так, будто мир вокруг перестал существовать. Капли крови упали на лист, который держал священник, и в этот момент сад будто взорвался. Они подняли руки и толпа взвыла.

Кто-то стрелял в воздух, не сдерживая радости, кто-то кричал их имена, кто-то бил бокалы об пол на счастье. Смех, крики, музыка, звон — все смешалось в один оглушающий, живой шум. Это был не просто обряд, это был праздник.

Я стояла, сжимая бокал, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, и ловила себя на том, что улыбаюсь. Несмотря на боль, на усталость, на прошлое. Здесь, в этот момент, было что-то цельное. Что-то, во что хотелось верить. Праздник начался. И видя счастье в глазах молодоженов, я снова задумалась о том, кого клялась забыть. Мой телефон в сумочке зазвонил. Пока все продолжали пить, кричать и праздновать, я сделала пару шагов в сторону и достала смартфон. Имя, которое появилось на экране повергло меня в шок. Кирилл. Это был Кирилл. Сердце рухнуло в пятки, я покачнулась от нахлынувших эмоций, но почти сразу пришла в себя и нажала на кнопку сброса.

—Я вычеркнула тебя, Елисеев, — прохрипела я, и погасила телефон.

Послышался шепот и я обернулась, увидев Еву, что стояла в паре шагов от меня и записывала кому-то голосовое.

—Ты можешь не принимать меня, но прими хотя бы себя, черт возьми. Я не хочу, чтобы твои глаза плакали, — говорила Ева едва слышно.

—С кем ты? — спросила я довольно громко, чтобы сестра меня услышала.

После звонка Кирилла мне срочно нужно было переключиться. Женевьева напряглась, но не ответила.

—Это она? — спросила я снова, и Ева будто знала, о ком я говорю.

Она опустила глаза и сжала телефон. Это означало одно — это сообщение однозначно предназначалось Аде. Мои догадки были правдой.

—Она приняла тебя?

Я с любовью и пониманием смотрела на Еву, что с каждым моим вопросом гасла.

—Я всегда рядом, Ева, — я подошла ближе, коснулась ее плеча и прошла дальше.

Сейчас ей требовалось одиночество. Даже здесь — среди сотни людей. А мне требовался он. Только он. Я сжала бокал и выпила содержимое до дна. Я планирую отметить свадьбу кузенов на славу, лишь бы выжечь его имя в своем сердце.