POISON

«Брак — это когда два человека долго и упорно доказывают друг другу, кто из них был неправ ещё до свадьбы.»

                                    ANNABEL

Голова казалась неподъемной. Я перекатилась с одного края кровати на другой, и потянулась к бутылке с водой, что стояла на полу. Во рту сухость, глаза едва открываются, горло стягивает, ноги ноют.

Вчера я была той, кто пил за счастье молодых чаще, чем все гости на этой свадьбе. После звонка Кирилла и Александра, я так сильно перенервничала, что вместо шампанского стала пить ром и виски, поэтому конец мероприятия я почти не помню. Последнее воспоминание, это как я на брудершафт пила с Рози. Уже тогда я была жутко пьяная.

Я еле поднялась, держась за край кровати, и поплелась в ванную. Свет резанул по глазам так, что пришлось зажмуриться и выругаться себе под нос. Я включила душ, не дожидаясь, пока вода станет комфортной, и просто залезла в ванну, сев на дно и подтянув колени к груди. Горячие струи били по плечам, стекали по спине, по волосам, смешивались с потом, алкоголем и чем-то липким внутри меня, что никак не хотело уходить.

Я запрокинула голову назад и позволила воде литься прямо на лицо. Дышать стало чуть легче. Мысли, которые всю ночь носились в голове, как бешеные, наконец начали замедляться.

И именно тогда я вспомнила вчерашний вечер подробнее.

Женевьева тоже напилась по-настоящему. Она смеялась слишком громко, цеплялась за людей, обнимала всех подряд и каждые пять минут срывала телефон Ады. Я помнила, как она сидела на ступеньках террасы, болтая босыми ногами, и что-то доказывала в трубку, закатывая глаза и жестикулируя так, будто Ада стояла перед ней. И это было странно.

Меня поражало, насколько Ева... зациклена на Елисеев. Не в том смысле, в каком она обычно интересовалась женщинами. Ева любила женщин, да. Но чаще всего — легко, поверхностно, играючи. Флирт, секс, адреналин, а потом следующий номер в списке. Она редко задерживалась на ком-то дольше, чем на пару недель. Но с Адой было иначе.

В ее голосе, когда она говорила о ней, появлялось напряжение. В ее движениях нервозность, в злости слишком много эмоций. Будто Ада была не просто объектом интереса, а чем-то опасным, притягательным и совершенно не поддающимся контролю. И вчера, пьяная, Женевьева явно переступала какую-то грань, даже не замечая этого.

Я закрыла глаза и глубже вдохнула, чувствуя, как желудок сжимается. Меня мутило от голода, от алкоголя, от всего сразу. Но больше всего меня мутило от одного имени. Кирилл.

Звонок всплыл в памяти резко, как удар под дых. Его имя на экране. Он позвонил после всего, что я уже пережила без него.

После ворот, после его пустого взгляда, после слов, которыми он вытер мной землю так, будто я ничего не значила. Будто я была ошибкой, недоразумением, слабостью, которую нужно было вырвать с корнем.

Я прижала ладонь к животу и согнулась сильнее, позволяя воде стекать по лицу, скрывая слезы, которые я так и не научилась сдерживать. Звонить мне после этого — не забота. Это не попытка поговорить, это была чертова наглость.

Да, он потерял отца, я понимала это. Я видела, что с ним произошло. Я знала, что такое скорбь, когда она выворачивает изнутри и оставляет только пустоту. Он имел право на боль, имел право на тьму, имел право на молчание. Но он не имел права делать из меня пыль под своими ногами. Не имел права смотреть на меня так, будто я — ничто. Не имел права отталкивать меня, когда я прилетела, потому что боялась за него.
Не имел права выбрасывать меня из своей жизни словами, которые до сих пор звенели в ушах.

Я позволила воде литься, пока кожа не начала гореть, пока пальцы не побелели, а дыхание не стало ровнее. Я сидела на дне ванны и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно трескается. Я была влюблена в него до боли, до самоуничтожения. Но любовь не должна была выглядеть так.

Я провела мокрыми ладонями по лицу и посмотрела в потолок.

—Хватит, — прошептала я сама себе, почти беззвучно.

Кирилл Елисеев больше не имел права появляться в моей жизни тогда, когда ему было удобно. Не после всего, что он сделал. Не после того, как я собирала себя по кускам, пока он выбирал Братву и пустоту.

Я вышла из ванной, завернув волосы в полотенце, и сразу увидела тарелку у двери. Конечно, это была мама. Она всегда делала это. На тарелке был омлет, тосты, нарезанные овощи и фрукты. Все выглядело слишком правильно, слишком заботливо.

Я присела прямо на пол, спиной к двери, и какое-то время просто смотрела на еду. Внутри было пусто и вязко одновременно. Я взяла вилку и съела только огурцы и помидоры, медленно, почти механически, просто чтобы поддерживать жизнь. Остальное отставила в сторону, накрыла салфеткой, будто этим жестом могла обмануть чью-то бдительность — мамину, свою собственную, чью угодно.

Потом я накрасилась. Лёгкий тон, консилер под глаза, тушь. Слишком привычные движения, заученные до автоматизма. Я высушила волосы, расправляя их пальцами, и посмотрела на себя в зеркало. Лицо выглядело чужим — худее, острее, будто я постепенно исчезала, оставляя лишь оболочку. Я уже собиралась переодеться из домашних шорт и растянутого топа во что-то нормальное, когда воздух в доме изменился.

Сначала был звук, похожий на щелчок, потом ещё один. Я замерла, не сразу поняв, что именно слышу. А потом дошло — перезаряд оружия. Сердце ухнуло куда-то вниз.

Снизу донеслись голоса. Не мамин, не папин, и не охраны — точнее, не только охраны. Я знала эти интонации. Я слышала их раньше, пусть и в других местах, при других обстоятельствах. Эти голоса невозможно было спутать с семейными. Они были чужими и слишком уверенными. Я даже не подумала, просто рванула к двери.

Пол под ногами был холодным, шорохи за спиной быстрыми и тяжелыми, но я не оборачивалась. Я почти слетела по лестнице, перескакивая через ступени, и на мгновение увидела картину.

Первый этаж, на пороге нашего дома стоял родной Александр со своей приятной улыбкой, а рядом с ним Ада. Черт возьми. Я успела сделать вдох, и тут мир схлопнулся.

Огромная ладонь накрыла мне рот сзади. Запах смолы и древесины ударил в нос. Меня дернули назад так сильно, что воздух вылетел из лёгких, а звук, который я хотела издать, умер у меня в горле. Сердце забилось так громко, что, казалось, его слышали все. Я даже не успела закричать, но по аромату знала, кто сейчас прижимал меня к груди и тащил обратно в комнату.

Кирилл. Кирилл, мать его, Елисеев.

Я болтала ногами, царапалась, извивалась, но очень быстро поняла простую и унизительную истину, что бороться с Кириллом — всё равно что идти с ножом на танк. Он был больше меня, сильнее, тяжелее, и каждая моя попытка вырваться лишь подтверждала, насколько я сейчас беспомощна. Его ладонь прижимала мой рот так плотно, что я чувствовала запах смолы и древесины, и этот запах, черт бы его побрал, был до боли знакомым.

Я даже не сразу поняла, что мы летим. В какой-то момент пол ушел из-под ног, воздух ударил в грудь, мир перевернулся. Я не закричала, потому что не успела, все произошло слишком быстро. Меня словно вырвали из реальности и швырнули вниз. Сердце ухнуло куда-то в живот, но падения не было.

Чужие руки поймали меня. Я зависла в этих руках, в состоянии абсолютного шока, не понимая, где верх, где низ, и почему я всё ещё жива. Перед глазами плыло, в ушах звенело. Я даже не сразу заметила, как Кирилл прыгнул вслед за мной. Он приземлился тяжело, почти бесшумно, будто делал это не в первый раз. Одним движением он забрал меня из рук другого мужчины, словно я была не человеком, а вещью. Его ладонь снова накрыла мой рот, и на этот раз я даже не сопротивлялась, просто смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Я не узнавала его, и в то же время узнавала слишком хорошо.

Он тащил меня через двор, туда, где почему-то не было охраны. Это было странно. Это пугало и злило одновременно. Дверь машины распахнулась, меня буквально закинули внутрь, и только когда он сел следом и захлопнул дверь, его рука исчезла с моего лица.

Я вдохнула так жадно, будто до этого не дышала несколько минут.

—Ты... — голос сорвался, — ты совсем конченный?!

Меня трясло от страха и злости, которые смешались в одну взрывную смесь. Я смотрела на него, на его каменное лицо, на пустые, тёмные глаза и внутри что-то болезненно сжалось. Чёрт возьми, я скучала по нему. Эта мысль ударила больнее всего. В самый неподходящий момент, когда он только что выкрал меня из моего же дома, как последнюю вещь, которую можно просто забрать.

—Ты больной ублюдок! — закричала я и ударила его кулаком в грудь, — ты понимаешь вообще, что ты сделал?!

Я била его снова и снова по плечам, по груди, куда попадала. Это было жалко, бесполезно, но мне нужно было выплеснуть всё, что копилось неделями. Он даже не отодвинулся. Лишь на мгновение сжал челюсть.

—Отпусти меня, — голос дрожал, — ты не имеешь на это права. Ты сам сказал, что я тебе не нужна. Ты сам... ты сам все разрушил! Зачем тогда пришел? Что за сцены?

Я снова ударила его, по лицу на этот раз. Ладонь обожгло, а внутри что-то болезненно хрустнуло. Он резко перехватил мои запястья, удерживая их одной рукой.


—Хватит, — сказал он глухо, — лучик.

От его «лучик» в груди болезненно закололо.

—Нет! — я сорвалась окончательно. — Ты исчез. Выбросил меня, как мусор, теперь что? Решил, что можешь просто прийти и забрать меня?!

Глаза защипало. Слёзы подступили внезапно и предательски.

—Я ненавижу тебя, — прошептала я, уже не уверенная, что это правда.

Я дернула ручку, но дверь не открылась. Мотор загудел, машина поехала вперед, и я осознала, что отдаляюсь от дома. Я смотрела на Кирилла сквозь слезы и понимала, что этот человек разрушил меня до основания. И всё равно оставался тем, к кому тянуло, как к боли, без которой уже не знаешь, как жить.

—Какого хрена? — снова спросила я.

—Я знал, что добровольно ты даже не взглянешь на меня, Аннабель. Мне пришлось, — выдохнул он, и наклонился, заставив меня вжаться в дверь позади меня.

В его карих глазах промелькнуло непонимание, когда я отстранилась. Чего он ждал? Что я накинусь на него с объятиями и поцелуями, скажу, что скучаю и все ещё люблю? Нет. Я клялась самой себе, что Кирилла для меня больше не существует, а он мало того, что позвонил вчера, так еще и заставил Александра и Аду отвлечь мою семью, чтобы похитить меня. Ублюдок.

—Нет такого «мне пришлось», есть «я сделал выбор», — фыркнула я, настроенная покинуть автомобиль быстрее, чем он отвезет меня далеко от дома. —Верни меня домой, иначе я выйду из машины прямо на ходу.

Кажется, эта угроза его не напугала, он спокойно раскинул ноги и посмотрел вперёд, нервно сжимая руки в кулаки. Казалось, вся эта ситуация для него была нормальной, но это было не так. Спустя столько времени после потери отца он стал жёстче, стал Паханом, а я осталась все той же девочкой с разбитым сердцем и низкой самооценкой.

—Останови машину, Кирилл, — прошептала я, заглядывая в его лицо.

Его глаза нашли мои, он вздохнул и покачал головой. На секунду мне показалось, что он сожалеет о содеянном, но не могла быть в этом уверена.

—Лучик, я намереваюсь заслужить твое прощение, поэтому не могу отпустить тебя, — произнес Кирилл смотря на меня.

Я была готова растаять в этой чертовой машине от его взгляда, но держала голову высоко. Я все еще дочь своих родителей, поэтому горделивая сука, особенно после всего, что Кирилл заставил меня пережить. Первое время я думала, что ему тяжелее, ведь он потерял отца, и даже если это так, это не дает ему права вести себя как последний мудак. Папа не бросал маму на произвол судьбы после смерти дедушки Феликса, а отец мой пример лучшего мужчины.

—А я не могу поверить, что ты думаешь, что я прощу тебя, — возмутилась я, и отвернулась к окну, наблюдая за тем, как родной Чикаго течет за ним.

Напряжение в машине было слишком ощутимым, но мне было плевать.

Когда мы оказались в аэропорту, я напряглась ещё сильнее. Отказавшись выходить из машины, я была вынуждена встретиться с силой Кирилла снова. Он вытащил меня из машины своими огромными руками. Я уперлась ногами в пол перед трапом так, будто этим могла что-то изменить. Каблуков не было, только домашние шорты, тонкий топ и босые ступни, скользящие по холодному асфальту. Запах авиационного топлива резал горло, а сердце билось так громко, что заглушало собственные мысли.

—Я никуда не полечу, — прошипела я, пытаясь вырваться, но это звучало жалко даже для меня самой.

Кирилл ничего не ответил. Он просто наклонился, закинул меня на плечо и понёс в джет, будто я весила не больше его куртки. В этот момент меня накрыло осознание, что я даже не одета. Я выглядела как девчонка, вытащенная из собственной комнаты против воли. Щеки горели от стыда и злости.

— Ты совсем с ума сошёл?! — я колотила его по спине, но удары тонули в ткани рубашки, — отпусти меня, Кирилл! Ты не имеешь права!

Он молчал. Это было хуже криков.

Внутри самолёта всё произошло слишком быстро. Меня усадили в кресло, ремень безопасности щёлкнул с сухим звуком — и тогда я окончательно поняла, что он не собирается меня слушать. Я рванулась вперед, снова закричала, но Кирилл уже был рядом. Он достал свой ремень и прежде чем я успела осмыслить происходящее, мои запястья оказались связаны.

—Ты... — рявкнула я, словно собака на привязи. — Ты больной ублюдок.

Меня трясло. Это была ярость, в груди ныло так, будто туда вбили клин. Я ненавидела его за каждое прикосновение, за этот самолёт, за ремни, за то, что он снова решал за меня.

Я дергалась, пыталась освободиться, кричала сначала на него, потом просто в пустоту. Но чем дольше он сидел передо мной, молча, с этим каменным лицом и тёмными глазами, тем сильнее во мне что-то сжималось. Его присутствие действовало как клетка: подавляло, прижимало к земле. Я ненавидела себя за это — за то, что даже сейчас он имел надо мной власть.

Поэтому я замолчала. Я упрямо отвернулась к иллюминатору, сжала губы и решила, что больше не произнесу ни слова. Пусть смотрит, пусть бесится. Я не дам ему ни слез, ни криков, уж точно не сейчас.

Я чувствовала его взгляд на себе. Он ждал реакции, истерики, вопросов, чего угодно. Но я не дала ему ничего. Только тишину и холод.

Когда самолёт начал движение, внутри меня шевельнулся новый страх.


Прошло несколько часов, и это уже затягивало посадку. Слишком. Я знала маршруты, ибо летала достаточно, чтобы понимать, это был не путь в Оттаву.

Сердце снова ускорилось. Я повернула голову и впервые за долгое время посмотрела на него прямо.

—Куда ты меня везёшь? — спросила я тихо, но голос все равно дрогнул.

Ответа не последовало сразу. Кирилл лишь медленно сел напротив, оперся локтями о колени. Его лицо было напряжённым.

Кажется, полет действительно будет долгим. Слишком долгим, чтобы сбежать. Слишком долгим, чтобы просто переждать. А я была заперта с человеком, который однажды уже доказал, что может вычеркнуть меня из своей жизни — и теперь, почему-то, так же легко вернуть силой. И от этой мысли стало по-настоящему страшно.

—Куда мы летим? — сказала я громче.

Кирилл тяжело выдохнул, а затем уложил свои огромные ладони мне на колени, от чего кожа сразу же покрылась мурашками. Либо же холод, либо его касания вызывали во мне такую реакцию. Я захотела дернуть ногами, но Кирилл держал меня слишком крепко.

—Мы летим мириться, Лучик. Я чертовски виноват перед тобой, — произнес он так тихо, что мне потребовалось больше десяти секунд, чтобы понять смысл сказанного.

Его глаза бегали по моему лицу, веки дрожали, будто он не хотел моргать так часто. Я сглотнула, но снова не показывала эмоций, стараясь выглядеть непринужденно. Мое сердце все ещё разрывалось от боли и любви к Кириллу, но я твердо решила, что больше не позволю ему разрушить меня. Прикрыв глаза, я стала мысленно возвращаться домой. Наверное, сейчас папа и мама жутко переживают, а Женевьева наводит все возможные проклятия на Кирилла. Так ему и надо, придурок.

Я не помнила, как уснула, но зато отчётливо ощутила на своем лице теплые пальцы, когда сон испарился. Открыв глаза, я вскрикнула, неожиданно обнаружив Кирилла, что навис надо мной, словно коршун над жертвой. Руки уже изнывали от одного положения так долго.

—Отойди от меня, — буркнула я, и Кирилл отпрянул, снова сев напротив.

—Ты похудела, Аннабель. Неужели твоя проблема ухудшилась? — спросил он, будто ему было действительно интересно.

—Благодаря тебе теперь о моей проблеме знают даже родители, — огрызнулась я, и вытянула ноги, чтобы хотя бы чуть-чуть расслабиться.

Кирилл нахмурился, но ничего не сказал, будто анализировал мои слова. Кажется, он стал немного спокойнее, чем раньше.

—Куда мы летим? — снова повторила вопрос, всматриваясь в темноту в иллюминаторе.

—Мириться, Лучик, я же говорил, — устало протянул Кирилл, и Поттер переносицу.

Я читала размышляю о том, что мы могли просто кружить в воздухе на территории США, максимум Канады, ибо попасть куда-то дальше я не могла. При мне не было документов, даже телефона. Я стянула зубы и стала дергаться, в надежде что ремни ослабнут.

—Я не собираюсь с тобой мириться! Ни за что! — возмутилась я, пытаясь избавиться от глупой кожи, что сдавливала мне запястья. — Ева поднимет тревогу, и они найдут меня. Понял, придурок?!

—Если надо, я спрячу тебя в грёбаный Кремль, Лучик. Тебя там уж точно не найдут, — отрезал Кирилл, и строгость пронеслась по его лицу.

—Кремль? — ошеломленно спросила я, не до конца понимая, со это значит.

—Добро пожаловать в Россию Матушку, — Кирилл улыбнулся, раскинувшись на кресле, а мое лицо явно выражало один лишь ужас.

Этот придурок похитил меня и увез за гребаный океан? Невозможно.

—Ты шутишь, — произнесла я скорее как факт, а не вопрос.

Кирилла же забавляла моя недоверчивость, а я злилась на саму себя за то, что чувствовала радость в глубине души, что снова оказалась рядом с ним. Это чувство всепоглощающего трепета, учащенного сердцебиения и сумасшедшего ритма пульса. КАК же мне хотелось ощутить его нежность, те самые поцелуи, аккуратные прикосновения, а не этот балаган, который он устроил. Но Кирилл был прав в одном — я бы ни за что не согласилась на встречу с ним добровольно. Хватит быть размазней.

—Аннабель, перестань нервничать, ты ведь знаешь, я не причиню тебе вреда, — с некой мягкостью, произнес Кирилл.

—Однажды ты уже сделал это, — парировала я незамедлительно, вспоминая его ледяной взгляд в тот день у ворот.

Тогда мир рухнул, мое сердце превратилось в груду стекла, а сейчас он говорит, что не причинит мне вреда? Нет ни одной венской причины, чтобы я в это поверила.

—Ты имеешь полное право злиться на меня, но тот поступок был необдуманным. Я сложно переживал становление на пост отца и его смерть. Это было слишком неожиданно, чтобы я мог думать о чем-либо, — пытался оправдаться Кирилл, а я вслушивалась в его слова и качала головой.

—Если бы ты сказал мне о его смерти в тот день, я бы поддержала тебя. Это минимум, который я должна была сделать для тебя, но ты выбрал другой путь. Ты выбрал уничтожить меня, прожить месяц без меня и вернуться, будто так и должно быть, — я наклонилась вперёд, ремни впились в руки и живот. —Нет, Кирилл. Такого не будет. Ты ранил меня сильнее, чем можешь подумать.

—Именно поэтому мы сейчас оказались в Москве, Аннабель. Я хочу заполучить твое сердце снова, вдали от тех, кто может нам помешать.

Его слова звучали искренними, но я боялась им верить. Не после всего, что случилось.

—Проблема в том, что сердца уже нет, — прошептала я и откинулась на спинку кресла, довольная тем, что дала Елисеев пишу для размышлений.

—Я был в тяжёлом положении, которое никак не оправдывает моей поступок, знаю. Лучик, я правда мудак, и не отрицаю этого. Сейчас я просто пытаюсь вернуть то, что было, хотя бы на четверть.

—Связав мои руки ремнем? Очень остроумно, господин Елисеев. Если ты думаешь, что похищение как в темных романах поможет тебе, то ты ошибаешься. Ничего вернуть не получится, потому я уже все забыла, — выдала я на одном дыхании, и демонстративно отвернулась к иллюминатору.

Я очнулась окончательно уже тогда, когда самолёт мягко коснулся земли. За иллюминатором была ночь, не похожая ни на одну из тех, что я видела раньше. Огни тянулись до горизонта, будто город не имел ни начала, ни конца.

Кирилл молча отстегнул ремень с моих рук. Его движения были аккуратными, почти осторожными, слишком контрастными по сравнению со всем тем безумием, через которое он меня протащил. Затем он накинул мне на плечи свой пиджак. Теплый, пропитанный его запахом — чем-то древесным, горьким и до боли знакомым.

У трапа нас уже ждали. Чёрный BMW стоял с включёнными фарами, отражаясь в мокром асфальте. Мужчина вышел из машины, открыл мне дверь и я машинально сказала:

—Спасибо.

Он посмотрел на меня с лёгкой заминкой.

— Извините, я не понимаю, — сказал он на русском.

Я кивнула, хотя не поняла ни слова. Мне было странно, я не чувствовала страха, скорее оцепенение.

Кирилл сел за руль сам. Машина сорвалась с места так резко, что я вжалась в сиденье. Огромное пространство аэропорта осталось позади, и город буквально обрушился на меня.

Москва была... другой. Не уютной, не дружелюбной. Она не старалась понравиться, просто существовала — массивная, тяжёлая, бесконечно красивая в своей холодной мощи. Огни высоток резали тьму, мосты тянулись над черной водой, улицы были широкими, как будто созданными не для людей, а для истории.

Я смотрела в окно и понимала, что впервые за долгое время не думаю о боли. Меня захватило это ощущение, будто я попала в чужой сон, на этническую родину Кирилла. В город, который объяснял его молчание, его жесткость, его тьму лучше любых слов. Он был из тех, кто должен жить здесь. И, кажется, я это почувствовала только сейчас.

Когда мы остановились у отеля с огромной, почти вызывающе роскошной вывеской Carlton, я наконец вышла из транса. Реальность ударила по разуму. Я посмотрела на своё отражение в затемнённом стекле, домашние шорты, простой топ, следы усталости под глазами. Мне стало не по себе.

Я одёрнула пиджак, словно могла спрятаться в нем целиком. Кирилл вышел из машины, обошел ее и открыл мне дверь. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то внимательное.

—Не смотри так, — сказал он тихо, будто прочитав мои мысли.

Я ничего не ответила. Москва сияла за моей спиной, а внутри меня было странно спокойно.

Кирилл уверенно взял меня за руку и мы вошли в лобби, где нас тут же встретили. Я старалась прятать глаза, потому что стыд окутал мое лицо, как только мы вошли в помещение. То, как я выглядела, абсолютно не совпадало с местом, куда меня привел Елисеев.

Симпатичная, молодая девушка на ресепшене улыбнулась нам и поприветствовала на английском, чему я была неимоверно рада.

—Я русский, не утруждайтесь, — сказал Кирилл на своем родном, и девушка тут же засияла.

Я же будто на рефлексе сжала руку Кирилла, но он, кажется, даже не почувствовал. Глазки ему строит, тоже блондинка, тоже голубоглазая, и одета хотя бы не как дура.

—Забронирован номер на фамилию Елисеев, — хмыкнул Кирилл, и я ни слова не поняла, продолжала переступать с ноги на ногу, все еще босиком, мать его.

—Да, вижу. Кирилл Елисеев и Аннабель Елисеева. Президентский люкс уже готов для вас, — пролепетала девушка, и я замерла, услышав словосочетание, напрямую связанное с его фамилией и моим именем.

—Извините, скажите пожалуйста тоже самое, но на английском, — вежливо попросила я, и с надеждой взглянула на девушку.

—Кирилл Елисеев и Аннабель Елисеев, президентский люкс уже готов для вас.

—Почему Елисеев? — с дрожью в голосе и паникой в глазах, спросила я и посмотрела на Кирилла.

Он виновато усмехнулся, но промолчал.

—Почему она назвала меня Елисеев?! — уже громче проговорила я.

—Я объясню тебе все в номере, — Кирилл пытался уладить ситуацию, но я была на пределе.

—Почему я, блядь, Елисеев?

—Потому что по документам, ты моя официальная жена, блядь, вот почему! — сорвалось с губ Кирилла, и я ахнула.

—Чего?