Бумажный человек

Если бы я мог выбрать один предмет из детства, который всё ещё хранил бы в себе ту самую магию, я бы выбрал не игрушку, не фотографию, не письмо, а стеклянный глобус. Тот самый, что стоял в кабинете географии на подоконнике, крутясь под солнцем и отбрасывая на стену голубую тень. Он был как обманчивое обещание — будто весь мир можно уместить в ладони. И будто когда-нибудь мы обязательно его покорим.
Мы перешли во второй класс, и нас стало меньше. Один мальчик уехал с родителями в Вологду, девочка — в Братск. Кого‑то перевели в спецшколу по здоровью. Остались самые стойкие. Или самые привычные. Или просто те, кому некуда было идти.
Кабинет географии был особенный. Не потому, что там висели карты и пахло пылью — а потому что его никто не закрывал на переменах. Можно было прийти, посмотреть на карту, потрогать старый компас или подержать в руках глобус — если повезёт. Учитель географии, Борис Степанович, был сухой, седой, похожий на журавля. Он говорил медленно, а глаза у него были цвета старого стекла, серые и глубокие.
— География — это не про карты, дети, — говорил он. — Это про мечты. Человек сначала мечтает, а потом называет это координатами.
В тот год Санька начал носить с собой записную книжку. Маленькую, с серой обложкой. Я спросил, что он в ней пишет, но он только пожал плечами:
— Координаты.
— Чего?
— Всего, что важно.
— А где ты берёшь координаты?
— Сам придумаю.
Я сначала смеялся, потом заглянул в книжку. Там были страницы, исписанные детским почерком:
Старая лавка у вокзала — 57° с.ш., 34° в.д.
Наш подъезд — 58° с.ш., 37° в.д.
Глобус — 90° с.ш., 0° в.д.
— Глобус — это же Северный полюс, — сказал я.
— А он там и стоит, — ответил Санька. — Вечно крутится. Никогда не двигается с места, но весь мир у него под боком.
И тогда мы начали свою игру. Мы назвали её Операция "Карта". Каждый день мы записывали новые координаты. Дворы, окна, старые собаки, места, где когда-то дрались. Мы рисовали собственные карты в клеточку, прятали их под полом в сарае и придумывали легенды: «Здесь лежит шапка, потерянная в битве за снежную крепость. Здесь — ручка, которая писала письмо к Пушкину». В наших картах был порядок, которого не было в жизни. И, наверное, это нас спасало.
В октябре впервые выпал снег. Он лёг неуверенно — как гость, который пришёл раньше времени и ждёт, когда его попросят уйти.
Мы стояли в кабинете географии после уроков. Борис Степанович ушёл, но не запер дверь. Мы подошли к глобусу. Он был тяжёлый, с металлической осью и мелкими буквами, уже потёршимися от времени.
— Давай крутанём? — предложил я.
Санька кивнул. Я толкнул глобус, он закружился, замерцал под солнцем. Мы смотрели, как плывут континенты. Потом Санька неожиданно положил палец и сказал:
— Вот.
— Что «вот»?
— Здесь мы будем. Потом.
Под его пальцем была Южная Америка. Граница Бразилии и Аргентины.
— Почему там?
— Никто не ищет мальчиков из Советского Союза в джунглях.
— А мы кого‑то прячем?
Он пожал плечами.
— Себя.
Мы молчали. А потом я подошёл к доске и написал мелом: 57° с.ш., 30° в.д.
— Это что?
— Наш класс.
— Уверен?
— Точно не знаю. Но если не точно — значит, наша мечта.
В ту зиму Санька стал рисовать карты всё чаще. Он больше молчал, меньше шутил. Но в его глазах появилась какая-то упёртая, твёрдая уверенность. Как будто он готовился к чему‑то большому. Иногда я ловил себя на мысли: а не случится ли чего?
Дети чувствуют перемены раньше взрослых. У взрослых уже броня, а у нас тогда — только кожа да сердце.
Я спросил его однажды:
— У тебя всё в порядке?
— Конечно. Просто я тренируюсь.
— К чему?
— К путешествию.
Я подумал, что он шутит. Но уже через неделю он пришёл в школу с рюкзаком. Настоящим, не ученическим. И в нём — сухари, банка сгущёнки и карта мира.
— Это что?
— Тренировочный день. Сегодня я иду в кругосветку.
— А уроки?
— Кругосветка — важнее.
Мы сбежали. Мы ушли после второго урока. Просто встали и пошли. По снегу, по улице, по дворам. Сначала — на станцию, потом — мимо магазинов, потом — в лесополосу за городом.
Я спросил:
— И куда теперь?
Он развёл руками:
— Куда ноги приведут.
Мы ели сухари, сидели на пне, разговаривали о странах, в которых никогда не были. Он сказал, что в Индии поезда ездят с открытыми дверями, и люди могут просто сидеть на крыше. Я сказал, что в Австралии кенгуру живут как у нас кошки. Мы оба, конечно, преувеличивали. Но в этом была правда — наша, детская.
Когда стало холодно, мы вернулись. Нас ругали. Родители были в панике. Учителя — в бешенстве. Нас поставили на учёт в школьную комиссию. Но наказания не пугали. Мы были в экспедиции. Мы прошли путь, пусть и не по миру, а по собственным дворам.
И, может, впервые поняли: всё, что нам нужно, уже есть — карта, друг и дорога, по которой никто ещё не шёл.
А вечером Санька достал свой блокнот и записал:
Большая Кругосветка — 1 день. 15 километров. Главное открытие: мир начинается за школой.
А я записал рядом:
Глобус крутится. Мы — тоже.
После той вылазки за город Санька стал немного другим. Он будто ещё не вернулся совсем — телом был с нами, в школе, на линейке, у доски, но глаза всё чаще смотрели куда‑то мимо. Мимо карты, мимо окна, сквозь учителя, сквозь меня. Будто искал на горизонте ту самую линию, где кончается знакомое.

На переменах он теперь не бегал. Читал. Настоящие книги — не те, что в библиотеке по списку, а какие-то странные, с заклеенными обложками. Где‑то раздобыл "Два капитана" и зачитывался им до дыр. А потом — "Таинственный остров". Говорил, что когда вырастет, построит плот и уплывёт по Волге до самой Каспийской, а там — на корабль, в Индию.
— А как же я? — спросил я тогда.
— А ты будешь картографом. Без карты я не поплыву.
Я хмыкнул.
— А ты — капитан?
— Пока нет. Но учусь. Ты знал, что у капитанов был свой устав? У них не только корабли, у них честь.
Он произнёс это слово с ударением на "честь", будто пробовал его на вкус.
В школе начались контрольные. Под Новый год нас усадили по алфавиту и проверяли на грамотность. Санька сидел далеко, на другой стороне класса. Я украдкой глядел на него: как он держит ручку, как стирает слово и заново пишет. Он никогда не списывал. Даже если не знал — честно оставлял пустым.
После контрольной я догнал его на лестнице.
— Как думаешь, двойку не поставят?
Он кивнул:
— Нам не двойки бояться надо. А того, если потом всё переписывать придётся.
Я не понял тогда, что он имел в виду. Только спустя годы, когда сам начал что‑то переписывать в своей жизни — понял.
Однажды он пришёл ко мне вечером. Без предупреждения. В валенках, в серой куртке, с рюкзаком.
— У меня отец снова пришёл пьяный, — сказал он. — Ты меня не спрашивай, я просто посижу.
Мама, увидев его, только кивнула. Потом вынесла на стол две кружки чаю и два кусочка пирога. Я тогда понял, что взрослые тоже чувствуют, когда не надо задавать вопросов.
Мы сидели на ковре в моей комнате. Я достал глобус — у меня был маленький, учебный, с трещиной у Тихого океана. Мы крутили его, и Санька вдруг ткнул пальцем в Африку.
— Слонов видел?
— Только в книжке.
— Знаешь, как они хоронят своих?
Я помотал головой.
Он говорил тихо:
— Они не оставляют. Стоят рядом. Могут часами. Днями. Пока не станет тишина.
Я молчал.
— Люди хуже, — сказал он. — Уходят. Даже когда ты ещё живой.
Мы уснули в моей комнате. Он лежал на одеяле, а я рядом на полу, укрывшись пальто отца. Под утро он проснулся и сказал:
— У тебя пахнет книгами. Я бы так хотел, чтобы у нас тоже пахло книгами.
— У вас пахнет... — я не знал, как закончить.
Он помог:
— Водкой. И страхом.
Я кивнул. Тогда я впервые почувствовал: мой дом — это корабль. Маленький, домашний, тёплый. А его — осталась пристанью, на которой слишком часто гаснет свет.
Когда приближалась весна, Борис Степанович объявил конкурс: надо было сделать макет страны будущего. Город, или посёлок, или что угодно — главное, чтобы с планом, описанием и именем.
Мы с Санькой сделали Солёный мыс. Назвали так потому, что это было место, где соль делят поровну. В нашем городе были круглые дома, высокие мосты, школа с библиотекой на крыше и парк, в котором каждый мог посадить своё дерево.
Мы клеили макет из картона, вырезали дома, краской рисовали реки. Санька придумал логотип: круг с точкой — символ глобуса.
— У нас тут никто не будет пропадать, — сказал он. — Даже если они устали.
Мы не победили. Победил мальчик из параллельного класса, чей отец был архитектором. Его город назывался Коммунизм-2050, и там всё было выкрашено в красный.
Но я знал: наш Солёный мыс был настоящим. В нём была мечта. А в том — буклет.
Весной я понял, что глобус может остановиться.
Он стоял на подоконнике, в кабинете географии. Мы пришли туда после последнего звонка. Санька взял его в руки, крутанул... и глобус затрещал. Пластиковая ось лопнула, земной шар накренился. Мы смотрели на него, как на живое.
— Всё, — сказал Санька. — Земля больше не крутится.
Я пытался его починить, но не вышло. Санька вздохнул:
— Не беда. У нас свои карты.
Он достал блокнот. И там, в самом конце, появилась новая запись:
Солёный мыс. Глобус. Санька. Я.
58° с.ш., 37° в.д.
Где начинается своё.