Глава пятая - Наша Сибирь
Когда ты ребёнок, твой мир — это несколько улиц, бабушкин суп и дорога до школы. А всё, что за рекой или за лесом, — это уже почти Америка. Но у нас была своя Америка. Своя Сибирь. Та, что начиналась с одной будки, за которой кончался асфальт.
Сначала была тропинка — натоптанная, как шрам, между пустырём и складами. Потом — бетонные плиты, которые уходили в лес. А дальше — всё. Простор, ветер и свобода, растянутая до горизонта. Мы звали это «наша Сибирь», хотя жили вовсе не в Сибири. Просто хотелось, чтобы было что‑то своё. Не двор, не школа, не огороды — а наше, по-настоящему. Где никто не скажет, как ходить и во сколько домой.
Именно туда мы с Санькой стали ходить по выходным. Иногда с хлебом и солью в кармане. Иногда с рогатками. Иногда просто так. За звуками ветра, за тишиной.
Однажды весной мы притащили туда старую палатку, которую дед хранил в сарае. Санька упросил его отдать — «на пару дней». Дед отдал, молча, с усмешкой.
Мы поставили палатку у холма, рядом с заросшим оврагом, который был похож на каньон. Только вместо орлов там жили сороки, а вместо бизонов — ржавые жестянки. Мы сели у входа, разложили хлеб, нарезку и соль, и ели как взрослые, глядя вдаль, молча, как будто у нас за спиной не город, а целая страна, и мы её стражи.
— Когда вырасту, куплю себе участок здесь, — сказал Санька. — И дом поставлю. Без заборов. Только вывеску повешу — «Наша Сибирь. Добро пожаловать».
— А я рядом баню построю. Чтоб по выходным. И чтоб с берёзой.
— А я сделаю скамейку. И подпишу: «Для тех, кто устал, но не сдался».
И мы засмеялись. Не потому что смешно — потому что хотелось жить. По-настоящему. В своей Сибири. Где можно быть кем хочешь.
Мы находили там странные вещи. Один раз — пистолет. Игрушечный, но сначала думали — настоящий. Обжигался от солнца, тяжёлый. Мы играли в войну, бегали с ним, пока не сломалась пружина.
Другой раз — икону в раме, вытертую, с треснутым стеклом. Кто‑то выбросил. Санька долго смотрел на неё, потом аккуратно поставил под дерево.
— Пусть смотрит. Здесь лучше, чем в мусорке.
Мы строили шалаши из досок, приносили старые тетради и жгли костры. Писали мелом на камнях: «Здесь был С. » или «Пока не выросли». Иногда приносили с собой гербарии, сухие листья, спички, банки от сгущёнки. Всё это было нашим музеем. Без названий. Без экспонатов. Просто след — как у зверя в снегу.
Однажды на нашей Сибири появился взрослый. Мы увидели его издалека — шёл в ватнике, с собакой, с ружьём за спиной. Мы испугались, спрятались в палатке, замерли.
Он подошёл, постоял, посмотрел на наш «лагерь», потом вдруг сел на корточки, снял кепку и сказал вслух:
— А ничего. Хорошо тут. Чисто. Уважаю.
Мы не двигались. Он закурил, посидел немного, потом оставил кусок колбасы у палатки и ушёл. Мы так и не узнали, кто это был. Но потом часто оставляли у палатки записки:
«Спасибо за колбасу»,
«Мы тут. Всё в порядке»,
«Если что — постучите».
Это был наш первый опыт переписки с миром. Без имен, без ответов. Просто знак, что ты здесь не один. Что тебя кто‑то видел и не разрушил.
В последний день перед летом мы пошли в Сибирь втроём — с Оксанкой. Она была из нашего класса, а мы с Санькой — с ней не дружили, но в этот раз позвали. Просто потому что весна, просто потому что хорошо. Она шла впереди, с косичками, с конфетами в кармане.
— А можно я поставлю здесь качели? — спросила она, когда мы пришли.
— Можно, — сказал Санька. — Но только из верёвок. И чтоб не скрипели. У нас тут тишина.
Она улыбнулась. И я впервые подумал, что Санька умеет улыбаться не только глазами.
Мы остались в палатке допоздна. Пили чай из термоса, ели хлеб с маслом, смотрели, как солнце ложится на траву. И мне казалось, что мы — не дети. Что это не просто день, а целая жизнь. Такая, какая должна быть.
Мы вернулись домой поздно. Мама отругала. Дед молча кивнул и сказал:
— Хорошо, когда есть куда вернуться. Но лучше, когда есть куда сходить.
Санька сказал, что «Наша Сибирь» — это теперь не место, а идея.
— Даже если застроят — она у нас в голове.
Я согласился.
Некоторые страны можно потерять. Но свои Сибири — никогда.
Когда наступило лето, мы пошли в Сибирь уже как в дом. Без объяснений, без плана. Мы просто шли туда, потому что нигде больше не дышалось так свободно.
Палатку мы убрали — её залило дождём и слегка покосило, как старую бабушкину дачу. Но осталась скамейка из досок, грубо сбитая Санькой. Осталась наша «икона под деревом», теперь уже почти вросшая в землю. Остался след костра, выжженный в виде сердца — когда-то случайно пролили керосин и решили, что «так даже лучше».
Мы больше не таскали туда игрушки. Теперь мы таскали туда разговоры.
Про то, что было бы, если бы мы родились в Америке.
Про то, кто на самом деле победил войну.
Про девчонок.
Про смерть.
— А ты думал когда-нибудь, что умрёшь? — спросил Санька, сидя на краю оврага, болтая ногами.
— Нет, — сказал я. — Я думал, что умрут все, кроме меня. Не по злу. Просто... так казалось.
— А я думал, что умру раньше всех. Как в книгах — лучший всегда уходит первым.
— А ты лучший?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Но у меня есть такая привычка — уходить первым. Даже когда не хочется.
В конце лета на Сибирь пришёл пожар. Кто‑то поджёг сухую траву. Мы увидели дым, побежали. Всё горело: наши тропинки, ветки, даже остатки шалаша. Сгорела и скамейка. Только икона под деревом выжила. Точнее — обгорела, но не сгорела.
Мы стояли в дыму, молчали. Санька бросил шапку на землю, посмотрел в огонь, потом сказал:
— Значит, так и надо. Надо уметь терять.
Это было первое настоящее прощание в нашей жизни.
Но Сибирь не умерла. Весной мы пришли туда снова. Всё было чёрным, обугленным, но земля пахла жизнью. Мы встали среди пепла и нарисовали палкой круг.
— Здесь будет центр, — сказал Санька. — Как в столице. Только нашей.
Мы поставили камень. Большой, белый, с трещиной. И написали на нём гвоздём:
«БЫЛИ. БУДЕМ».
И теперь, когда мне плохо, я закрываю глаза — и вижу не дома, не улицы, не школу. А именно этот камень. Обгоревший край травы. Саньку. Самого себя — лет десяти. Стоящего в пепле и верящего, что всё только начинается.