Глава десятая - Красный диплом, чёрный чай
Мы верили, что у нас всё получится. Что стоит только поступить, сдать, доучиться, — и жизнь сама распахнёт двери. Как в той рекламе зубной пасты, где все такие белозубые, уверенные, при галстуках. Мы верили. До первого месяца в общаге.
Поступили мы не вместе. Я поехал в соседний город — на физфак. Санька остался у нас — пошёл в ПТУ, на радиоэлектронщика. Он говорил, что руками чувствует провода лучше, чем формулы. В письмах писал: «Ты там с интегралами осторожней. Вдруг один из них окажется настоящей миной».
Мы переписывались. Почта работала как часы. Иногда кривая, иногда со штемпелем, где половина даты расплылась, как судьба. В конвертах — вырезки из газет, шуточные анкеты, спички (однажды — с подписью: «На случай, если сгорит сессия»). Я смеялся. Отвечал. Ждал писем как завтрак в столовой — может, и скудный, но свой.
В общаге жилось как на фронте. Кто‑то храпел, кто‑то учил немецкий вслух, кто‑то пытался сделать бутерброд из ничего и майонеза. Чай пили в трёхлитровых банках, заваривая его до цвета моторного масла. Один парень из Тулы добавлял туда сухой перец — «для бодрости». Я держался на кофе и нервах. И на мечте — всё сдать. Всем всё доказать. Себе, маме, декану.
Сессия была как первый снег — накрыла резко, на голову, и никуда от неё не деться.
Первая же ночь перед экзаменом — бессонная. Глаза пекло, пальцы пахли чернилами. Кто‑то зубрил, кто‑то молился, кто‑то просто пил. Я писал шпаргалки — не чтобы пользоваться, а чтобы запомнить. Странное дело — когда пишешь от руки, знания будто крепче прилипают.
На экзамене попался профессор, старый как сам Ленин. Борода у него была такая, будто в ней можно было спрятать пару томов «Капитала». Он посмотрел на меня поверх очков.
— Вы нервничаете?
— Я думаю.
— Надеюсь, вы думаете не о том, как сбежать с билетом?
— Нет, товарищ профессор. Я думаю о логарифмах.
Он усмехнулся.
— Молодой человек, если вы действительно о них думаете, вам уже нечего бояться.
Я сдал. С трудом. С кривыми формулировками. С паузами. С дрожащим голосом. Но сдал.
Когда вышел, руки тряслись, как у пианиста после концерта. В комнате ждали ребята. Кто‑то курил, кто‑то ел лапшу, кто‑то слушал «Машину времени» на магнитофоне.
Я налил себе чаю. Из банки. Чёрный как ночь. Горячий как август в нашем дворе.
— Ну как? — спросили.
Я просто поднял кулак. Без слов.
На следующий день пришло письмо от Саньки.
«Ты там не слишком умней, ладно? А то вернёшься, и мы не найдём общий язык: ты мне про теоремы, а я тебе — про розетку, которая искрит. Всё должно быть по-человечески. Знания — это хорошо. Но только если ты не теряешь людей. А то потом окажется, что красный диплом — это как та чашка, которую никто не моет. Стоит красиво, но из неё не пьёт никто. Ты лучше держи рядом чай. И друзей. А диплом пусть будет. Но не вместо, а вместе.»
Я положил письмо в тетрадку. Спрятал между страничками. Там же — его предыдущие. Все до одной. Они пахли чернилами, сигаретами и чем-то, что не передаётся словами. Наверное — тем самым летом.
Мы встретились в октябре. Я приехал на выходные. Он встретил у вокзала — в ватнике, в шапке-ушанке, с блестящими глазами.
— Живой?
— А ты?
Он пожал плечами.
— Почти. У нас там преподаватель один — как автомат: задал — и пошёл. Остались только те, кто умел думать стоя.
Мы шли по городу, как будто он стал ниже. Всё казалось меньше — улицы, дома, даже мы сами. В какой-то момент он протянул мне термос.
— Чай. Без сахара. Настоящий.
— Чёрный?
— Как сессия.
Я сделал глоток. Горький. Тёплый. С родным вкусом.
— Тот самый?
Он кивнул.
— Только теперь — с нами. До конца.
Красный диплом — это красиво. Но пить мы будем из банок. И чай будет чёрный. И крепкий. Такой, чтобы держал нас на ногах, когда снова выпадет сессия. Или жизнь.
Ночевал я у него, как в старые добрые. Комната на втором этаже общежития ПТУ была маленькая, как купе поезда, но обжитая: на стене — вырезки из журналов, портрет Высоцкого, пачка папирос «Беломор» в пластмассовом стакане. На подоконнике стоял кактус с флагом СССР вместо колючки — это была его «антенна надежды», как он говорил. Кровать — одна, вторую Санька сам сколотил из досок, найденных на стройке, и старого матраса, который откуда-то притащил зимой, держа на плечах как знамя.
— Ты у себя, брат, — сказал он, кидая мне подушку. — Здесь закон простой: кто пришёл — тот и хозяин.
Я улыбнулся. Лёг, уставившись в потолок.
— Не думал, что соскучусь по нашим разговорам.
— А кто думал? Мы ж все тут как под танком. Только лежим — и надеемся, что не по нам гусеница. А потом как выберемся — будем жить.
— А сейчас разве не живём?
Он долго молчал.
— Не. Сейчас мы учимся дышать.
Утром был дождь. Низкий, глухой, будто город укрыли серым пледом и забыли разбудить. Мы пошли в технарь — просто посмотреть, как там у него. Он вел меня, как экскурсовод: показывал раздолбанную аудиторию, свой угол в мастерской, кабинет завхоза, где всегда пахло гуталином и щелоком.
На доске в коридоре висела вырезка из «Комсомольской правды» — заголовок гласил: «Будущее страны — в руках молодых профессионалов!»
— Ты — будущий профессионал? — спросил я, ткнув пальцем в заголовок.
Он пожал плечами.
— Ну если не я — то кто? Только бы страну не сломали раньше, чем я ей что-нибудь починю.
Мы сели в буфете. Булочки — ватные, чай — жидкий, но смеялись мы до слёз. В какой-то момент подошёл парень, мимо проходивший, посмотрел на нас и сказал:
— Эй, а чего вы как дети малые? Поступили — и радуетесь?
Санька не растерялся.
— Мы не радуемся. Мы — живём. Умеешь?
Парень фыркнул и ушёл. Мы допили чай, съели булки, будто те были с мёдом, и пошли дальше — по лужам, по дождю, по этим дням, где будущее ещё не придавило нас своей важностью.
Вечером я уезжал. Санька пришёл проводить. Мы стояли у вагона, ветер трепал воротник, и в глазах щипало не только от сырости.
— Ну всё, товарищ студент, — сказал он. — Возвращайся с победой. И чтоб красный диплом — не вместо головы.
— А ты не забывай: провода — это не всё. Есть ещё люди. Их тоже можно починить. Иногда.
Он посмотрел на меня, хмыкнул.
— Да ты философ, смотри-ка. Только, если что, чай всегда держи в кармане. И сигарету. Не для себя — для друга.
— А если друг не курит?
— Тогда пусть просто рядом посидит.
Поезд тронулся. Санька поднял руку. Я ответил. Как в детстве. Как будто снова нам по десять, и всё ещё только начинается.
Письма от него теперь шли реже. Но каждое — как глоток настоящего чая. Крепкого. Тёплого. Без сахара. Зато с правдой.
Мы росли не от успехов. Мы росли от того, что не теряли друг друга. А красный диплом... Он и правда был. Но никогда не заменял тех, с кем можно было разделить чай — на двоих, на троих, на всю жизнь.