Глава одиннадцатая - В добрый путь, товарищ лейтенант
Когда тебе девятнадцать — ты думаешь, что впереди целая жизнь. Что путь долгий, просторный, как шоссе, где можно гнать, орать песни из открытого окна и махать руками всем встречным. А потом приходит повестка. И ты вдруг понимаешь: это не дорога — это платформа. Поезд идёт. Садиться надо сейчас.
Утро было с запахом пыли и канифоли. Август. Тот самый, когда воздух — как разогретый металл, и всё вокруг — будто в ожидании чего‑то большого. Я стоял в очереди у военкомата. Позади — ребята в новых кедах и с видавшими виды паспортами. Впереди — майор с усами, как у Чапаева, но голосом — как у учителя труда: глухим, спокойным, почти убаюкивающим.
— Следующий!
— Я.
Медкомиссия — как заводская конвейерная лента. Сердце, лёгкие, позвоночник, рефлексы, зрение. Один из врачей заглянул мне в глаза и хмыкнул.
— Умный? Не умничай. Пиши, что годен. А то потом будешь петь в самодеятельности вместо строевой.
Писал. Подписывал. Штампы гремели, как гильзы на полу. Через два часа я вышел — с бумажкой и новым статусом.
Призывник. Почти солдат. Почти взрослый.
Санька пришёл на вокзал без опоздания. В кожаной куртке, которую носил даже летом — для солидности. В руках — сумка.
— Тут тебе, — сказал. — Сухари. Лимон. И письма. Только не читай сразу. Растяни, как хлеб.
— А ты?
Он пожал плечами.
— Я осенью на техникум заканчиваю. Может, потом к тебе в часть загляну. С проводами и паяльником. Починю рацию — и улечу.
— На чем?
— На черте. Или на вере. Посмотрим, что ближе окажется.
Мы обнялись крепко. Он долго не отпускал. Потом отступил, засунул руки в карманы.
— Смотри там, товарищ лейтенант. Живи. Не только выживай. А если плохо станет — вспомни, как мы пили чай. Без сахара. Зато с надеждой.
В части пахло сыростью, гуталином и чужими ботинками. В наряде — каждый день. Командир — с голосом, как отбойный молоток. Спать — по команде. Есть — по свистку. Мы были одинаковыми. Простыми. Стриженными. С именами, заменёнными на фамилии. Меня называли коротко: «Велиский». Иногда: «Физик».
Физик, копай окоп.
Физик, марш на кухню.
Физик, ты — дежурный по казарме.
Никто не спрашивал, кем ты был. В кого был влюблён. Что читал по ночам. Только уши, форма и сапоги — вот что теперь важно.
Ночами я писал Саньке. Длинные, кривые письма — в тетрадках, в обрывках, на клочках бумаги. Писал о том, как один парень из Читы строил из хлеба самолёты. Как другой рисовал на стене мелом карты воображаемых стран. Как мы все ждали не дембеля, а тепла. Чтобы просто выйти на плац и не мёрзнуть.
Он отвечал. Реже, но точно. В каждом письме — новости с нашей улицы. Кто женился. Кто сел. Кто продал велосипед. Кто занял первое место на школьной олимпиаде — по истории. В одном письме была фотография: он и Оксанка. Стоят у кинотеатра. Улыбаются.
«Не ревнуй. Просто она теперь со мной в кружке самодеятельности. Сказала, что ты — умный, но слишком далеко.»
Я не ревновал. Я просто чувствовал, что что‑то меняется. Во мне, в нём, в нас. Как будто между нами теперь не просто километры, а взрослость. Такая, где уже не всё можно рассказать.
Солдат — это не человек, это ожидание. Письма, дембеля, увольнительной, отпуска, конца службы, начала жизни.
Когда пришёл приказ о присвоении звания младшего лейтенанта, я не поверил. Стоял с ним в руках, читал по слогам.
— Велиский? — спросил старшина.
— Я.
— Ну что ж. Теперь ты — товарищ. Но запомни: звезда на погонах — не броня. Она светит, но не защищает. Остальное — сам.
Когда я вернулся домой — на короткий отпуск, на всего десять дней — Санька встретил меня у того же вокзала. В куртке. С письмами.
— Лейтенант, значит?
— Да.
— Тогда держи. Новый термос. Чай — крепкий. Без сахара.
Я сделал глоток.
— Тот самый?
— Нет. Теперь наш. Новый. Служебный.
Мы шли по городу, где всё было прежним. Но не мы. Мы были чуть чужими. Словно знакомыми с другого берега. Но всё равно — рядом.
В добрый путь, товарищ лейтенант. Живи. Не командуй. Не теряй себя среди уставов. А если станет совсем тихо — налей себе чаю. И вспомни: ты не один.
В части всё шло по кругу. Подъём, проверка, зарядка, строевая, устав — день к дню, неделя к неделе. Иногда казалось, что всё это не жизнь, а пластинка, заевшая в одном месте. Но была одна вещь, что выбивалась из этого круга — письма. Их приносили в серой сумке, будто почтальон приносил патроны на передовую. И все замирали, когда прапорщик выкрикивал фамилии.
— Велиский!
— Я!
— Получай. От девушки?
— От друга.
Письма от Саньки были как кислород. Простой, незамысловатый, но живой. Он писал о том, как в нашем дворе провалился люк, и дети теперь играют вокруг него, как у кратера на Луне. О том, как Оксанка устроилась в библиотеку, и теперь у неё есть ключи от всех книжных миров. И о том, как однажды он сидел с банкой тушёнки на крыше и смотрел, как идут тучи.
«Они были такие тяжёлые, что казалось — сейчас упадут. Но не упали. Держатся. Как и ты там, наверное. Держишься?»
Я держался. Даже когда пришла весть, что Санька не поступил в институт, а его забрали в стройбат. Он не жаловался. Писал коротко: «Копаю ямы. Думаю о будущем. И вспоминаю, как мы в детстве строили шалаш из одеяла. То был наш первый дом. Всё остальное — времянка.»
К весне я уже командовал отделением. Мне дали карту, каску и подшивку устава. Но больше всего мне дали глаза — солдатские, полные усталости и какого-то немого доверия. Среди них был один парень — рыжий, конопатый, с голосом, будто воробей свистит.
— Товарищ лейтенант, — говорил он, — а вы, когда вернётесь домой, что первым делом сделаете?
— Чаю попью, — отвечал я.
— Да ну. А я — в кино. С девушкой. Только её ещё найти надо...
Он мечтал. Как и мы когда-то. В подворотнях. В коридорах школы. В дыму и гитарных переборах. Только теперь мечты стали похожи на письма без адреса — летают, но не всегда находят, куда приземлиться.
Последняя весна службы была как откровение. Тала земля. Расцвели яблони у склада. И на груди у меня — две звезды. Сержант сказал:
— Вот теперь ты взрослый. Тебя будут слушать.
А я думал — кто бы меня услышал. По-настоящему. Без строевого шага и уставного «разрешите доложить».
В ту же весну я получил последнее письмо от Саньки перед его увольнением.
«Знаешь, мы ведь стали не такими, как хотели. Но, может, в этом и есть сила? Не быть собой — а стать тем, кто нужен. Пусть ненадолго. Пусть в форме. Пусть с пылью на сапогах. Но настоящим. Ты настоящий, Леш. Даже если чай у тебя холодный, а подушка — жёсткая. Настоящие и в таких условиях не портятся. Они, как соль. Сохраняют всё живое.»
Когда дембель пришёл, я не поверил. Вручили документы, прижали руку. «Служи Отечеству и дальше — в сердце». А сердце стучало тихо: домдомдом. Поезд увозил нас всех, бывших солдат, в разные стороны — кто на запад, кто на восток, кто просто в никуда. Я ехал домой. Через знакомые станции. Через незнакомые глаза в вагоне.
И только на привале, у костра, один из моих сослуживцев сказал:
— А ведь мы уже не те. Даже если снова наденем джинсы, и встанем у школьного двора — мы уже другие. Мы — лейтенанты.
Я молча кивнул. Внутри всё гудело. Как в первые минуты весны, когда кажется, что земля поёт. Или как в детстве, когда мама будила на уроки, и ты ещё не знал — кем станешь. А просто шёл. Вперёд. Потому что солнце светит. А значит — можно идти.