Глава двенадцатая - Слушай, ты помнишь?
Слушай, ты помнишь...
Как пахло мелом на руках? Как хрустел снег под ботинками в декабре? Как мы катались на портфелях с горки за школой, а потом пили чай у меня на кухне — с хлебом и вареньем, которое варила бабушка. Помнишь?
Я вернулся. Дом казался меньше, чем был. Улица — короче. Двор — пустой. И только старая качеля всё так же скрипела на ветру. Я сел на неё и закрыл глаза. Стук поезда ещё звенел в ушах. В военном мешке — письма, значки, две банки тушёнки и аккуратно сложённая форма. Я не хотел её выбрасывать. Пусть лежит. Как доказательство того, что всё это — было.
Санька встретил меня у подъезда.
— Похож на человека, но с оттенком железа, — сказал он, — Ты стал строже. Или просто голова у тебя теперь по-другому думает?
Мы обнялись. Долго. Без слов. Только хриплый выдох и похлопывание по спине.
— Пойдём?
— Пойдём.
Он не спрашивал, что было. Я не спрашивал, как он. Мы сидели на кухне, пили чай. Опять без сахара. Варенье было другое — абрикосовое.
— А ты знал, — сказал он вдруг, — что когда мы были мелкими, я думал, что ты — волшебник?
— Почему?
— Ну как... Ты всё время что‑то знал. Всегда смотрел, как будто дальше. Я думал — вот, Лёшка точно из книжки. Может, ты вообще не отсюда. А из будущего.
Я усмехнулся.
— Из будущего, говоришь... А если бы и был — не сказал бы. Всё равно бы не поверили.
— Ну вот видишь! — оживился он. — Это и есть доказательство. Типичный ответ волшебника.
Мы вышли на улицу ближе к вечеру. Снег с крыш стекал, каплями разбивая мартовский лёд на асфальте. Город дышал как‑то тихо, почти незаметно. Люди спешили. Лавки закрывались. Где‑то уже пробегали чьи‑то жизни — мимо нас, мимо домов, мимо деревьев, где в детстве мы вырезали ножом свои имена.
— Слушай, — сказал он, — а ты помнишь, как мы чуть не подожгли спортзал?
— Помню. Ты поджёг, я тушил. В итоге нас обоих поставили дежурными по школе на месяц.
— Это была наша первая «служба».
— Первая — и ещё более суровая, чем армия.
— Да... А помнишь, как мы шли через весь город к той девчонке, у которой был магнитофон? Чтобы записать на кассету песню?
— «Звезда по имени Солнце».
— Точно! А потом кассета запуталась в катушке, и мы всю ночь её распутывали карандашом...
Мы шли и вспоминали. Всё подряд. Будто боялись что‑то забыть. Словно от этого зависело, сможем ли мы быть собой. Без воспоминаний — кто мы?
Позже мы зашли в старую школу. Здание давно не ремонтировали. Стены облупились. Табличка с названием висела косо. Мы поднялись на второй этаж, туда, где был наш класс. Внутри пахло пылью, краской и чем‑то до боли знакомым — то ли чернильницами, то ли детскими страхами.
На парте у окна кто‑то выцарапал: «1973. Здесь сидел Санька».
— А это, видимо, я, — пробормотал он, проводя пальцем по дереву.
Я сел на соседнюю парту.
Ту самую.
Моё имя стерлось. Его — осталось.
— Вот так и живём, да? — сказал он. — Одни имена стираются. Другие — держатся.
— Не в дереве дело, Сань. В нас.
Он кивнул.
— А ты, значит, теперь офицер. Жизнь по уставу?
— Пока что — жизнь по памяти.
Он достал из кармана мятую фотографию. Мы с ним. Лет двенадцать. В ватниках. С портфелями. И, кажется, с флагом — на палке от лопаты.
— Заберёшь?
— Сохрани. Пусть лежит у тебя.
— Ладно. Тогда слушай.
Он замолчал. Потом посмотрел прямо мне в глаза.
— Слушай, ты помнишь, как мы говорили, что будем вместе — до конца? Что бы ни случилось?
— Помню.
— А если я скажу, что уезжаю? Завтра. Навсегда. В Ригу. Работа, всё такое. Что скажешь?
Я молчал.
— Не останавливай. Я всё равно уеду. Но я хочу знать — помнишь ли ты.
— Помню, Сань. Всё помню.
Он улыбнулся. Усталой, почти взрослой улыбкой. И в ней было что‑то такое, что хотелось закричать — «не уезжай». Но я не закричал. Я был офицер. Уже не ребёнок.
Мы стояли у станции. Как когда-то. Только теперь наоборот.
Он махал рукой из окна вагона. Я — с перрона. Поезд тронулся. Я сделал шаг назад.
И только тогда понял — детство закончилось. Юность началась.
Поезд исчез в дымке раннего вечера, будто его и не было. Станция снова стала пустой, только пыль да обрывки голосов — будто эхо с чужой свадьбы.
Я долго стоял, вцепившись в ремешок сумки. В груди было странное ощущение: не боль, не грусть — как будто вырвали какой-то гвоздь, и теперь не знаешь, держится ли ещё всё здание, или вот‑вот покосится.
Саша уехал.
Я пошёл домой через старый сквер, где когда-то мы с ним дрались с восьмиклассниками за горку. Помню, как Саша тогда получил по носу, но стоял, не отступая. Я вытер ему кровь пальцами и крикнул тем, что били его:
— Он с нами. Вы его не тронете.
А потом мы оба сбежали, не дождавшись, пока те одумаются.
В тот вечер, возвращаясь домой, я решил свернуть к дому Оксаны.
Она жила на втором этаже пятиэтажки у самой трансформаторной будки. Раньше, в школьные годы, мы частенько с Сашкой забегали к ней — якобы за тетрадями, а на самом деле за пирогами, которые пекла её мама. Я поднялся по лестнице. Постучал.
Открыла она.
— Лёша?
— Привет, Оксан.
— А ты... ты уже дома? Отслужил?
Я кивнул. Она посторонилась, впустила меня. Всё было на своих местах: ковёр на стене, телевизор с белым корпусом, пыльные фиалки на подоконнике.
— Чай будешь?
— Буду.
Мы сидели на кухне. Так, как когда-то. И так, как будто ничего не было. Но мы оба уже были другими.
— Саша был у меня вчера, — сказала она. — Говорил, что не может тебе сказать всё сам. Что боится... боится, что ты подумаешь, будто он предаёт.
— Он не предаёт.
— Я знаю. Просто... он всё ещё твой друг, Лёш. А ты — его. Даже если вы теперь не на одной улице.
Я смотрел, как она медленно размешивает сахар. Потом поднял глаза.
— А ты?
— Что — я?
— Ты остаёшься?
— Не знаю... Здесь всё, что я знала. Но ничего, что я ещё хочу. Сложно это.
— Сложно — это по-нашему.
Мы немного помолчали. Потом она достала старый альбом. Перелистывала страницы. Мы на линейке. Мы на экскурсии. Саша в ватнике, я в ушанке. Оксанка с косичками.
— Видишь нас? — сказала она. — А ведь мы думали, что всё впереди. Что впереди — самое настоящее. А оно, кажется, было тогда.
Я хотел возразить. Сказать, что впереди тоже что‑то будет. Но не сказал. Просто смотрел на снимок. На того Лёшу, который ещё ничего не знал про службу, про прощания, про уходы с вокзалов. И вдруг так остро захотелось всё вернуть. Хотя бы на минуту.
Когда я вышел от неё, на улице уже стемнело. Под фонарями кружился первый весенний снег — тот, что падает неуверенно, как бы между делом.
Я медленно шёл домой. Шаги отдавались глухо. И в голове, как старая заезженная песня, звучал голос Сашки: «Помнишь, Лёш? Помнишь?»
Я помнил. И, может быть, именно поэтому — шёл дальше.