Глава тринадцатая - У нас было лето
У нас было лето.
Одно из тех, что остаются в памяти, как старое вино — чем дальше, тем слаще, тем крепче.
Не потому, что всё было хорошо.
А потому что оно было — вместе.
После отъезда Сашки всё будто застыло. Город стал чуть тише, чем обычно, как в воскресенье перед понедельником. Никто уже не стучал в окно веткой, не звал на речку, не смеялся на весь двор, размахивая газетой с вырезкой: «Смотри, это про нас!»
Но однажды утром, в самый конец июня, я вышел на балкон — и вдруг понял, что лето началось.
Пахло пыльной травой. Дворник, кряхтя, поливал клумбы. Мальчишки гоняли мяч. А где‑то в глубине города кто‑то снова пел через открытое окно: «Травы, как в детстве, пахнут» — и у меня защемило в груди.
Я накинул рубашку и пошёл к Оксане.
Она стояла у остановки, с сеткой в руках и цветастым платком на голове — как будто только вернулась из шестидесятых, хотя с тех пор прошёл всего десяток лет.
— Ты будто меня ждал, — сказала она, не удивившись.
— Ждал. И, похоже, дождался.
Мы сели в автобус. Ехали молча. За окнами мелькали поля, сараи, кусты бузины. Ехали туда, где когда-то с Сашей прыгали с обрыва в реку, ели вяленую рыбу, пили сладкую газировку из автомата и мечтали попасть в журнал Юный техник.
— Ты ведь скучаешь по нему, да? — спросила она вдруг.
Я не стал притворяться.
— Скучаю. Но не зову. Он же теперь... не здесь.
— А он всё равно здесь. Я вчера письмо получила. Он пишет, что каждый вечер выходит к морю и разговаривает с нами.
Я улыбнулся. Представил Сашку: босой, с сигаретой, ветер растрёпал волосы, и он смотрит вдаль — на волны, на горизонт. Говорит с нами, а может, с собой.
— Надо написать ему, — сказал я.
— Напиши. Он ждёт. Хотя делает вид, что не ждёт.
Мы приехали в ту самую деревню, куда когда-то нас отправляли летом — по путёвке. Лес, пруд, поле с ромашками. Всё на месте. Только казалось — меньше.
Оксана сняла сандалии и пошла босиком по тропинке. Я — следом. Мы молчали. Только ветер шуршал травой.
— Тут и осталось наше лето, — сказала она. — Понимаешь?
Я кивнул. Понимал.
Мы зашли в старую баню. Всё ещё пахло берёзой, камнями, дымом. В углу кто‑то оставил выцарапанные буквы: «Л+С=Д». Я тихо засмеялся.
— Лёша плюс Саша равно детство, — сказал я. — Почти как формула.
— Не пиши сюда больше ничего, — попросила Оксана. — Пусть останется так. Как было. Мы же не переписываем стихи Пушкина, правда?
Она вдруг взяла меня за руку. Не как влюблённая, нет. Как друг, как человек, который помнит с тобой одно и то же. Мы стояли в тени старого сарая, и пыль кружилась в воздухе, как жёлтая ласточка.
— А ты бы вернулся в то лето? — спросила она.
Я подумал. И сказал:
— Нет. Оно пусть будет там. Таким, каким мы его помним. А мы — здесь. Чтобы помнить.
Мы остались там на два дня. Жили у старушки, у которой раньше квартировались в детстве. Она узнала нас сразу.
— Гляди-ка, какие выросли! — смеялась она. — А Сашка-то где?
— В Риге.
— Всё туда теперь бегут. А душа, небось, тут?
— Тут, — сказал я.
На второй вечер мы с Оксаной сидели у костра. Звёзды были такими яркими, что, казалось, можно было достать одну рукой.
— Ты когда-нибудь думал, что будет потом? — спросила она.
— Всегда.
— И что?
— Потом — будет всё. И хорошее, и плохое. А вот это лето — будет единственным.
Она кивнула. Потом долго смотрела в огонь.
— Слушай, Лёш, а давай сделаем так: пусть это будет наша клятва. Это лето — запомнить. Целиком. До самых мелочей. До запахов, до песка в сандалиях, до того, как мы по утрам ели по три варёных яйца и кусочек арбуза.
— И запишем, — добавил я. — Всё. Чтобы не забыть.
— А потом пошлём Сашке.
— И он добавит своё.
— И получится книга. Наша. Троих. Про то, что у нас было лето.
Я посмотрел на неё. А потом — в небо. Где‑то там, за гудками поездов, между городами, было наше прошлое. И — пусть — наша дружба.
И я понял: всё будет. Всё переживём. Потому что у нас было лето.
Мы возвращались в город под вечер третьего дня.
Оксана задремала у окна автобуса, положив голову мне на плечо, как когда-то в поезде по пути в пионерский лагерь. Снаружи всё было немного размытым — от жары, пыли, от стекла, которое не мыли с весны. Но в этом размытом была своя правда. Так и вспоминается потом — не отчётливо, а сквозь тёплую плёнку, как слайды на стене.
Я смотрел, как мелькают за окном одинокие деревья, вёдра у колодцев, женщины в косынках, и думал — ведь для кого‑то это не лето. Это просто ещё один июль. Может, даже тяжёлый. А у нас оно — единственное, настоящее. Не потому что идеально, а потому что в нём всё наше.
На вокзале прощались молча. Она улыбнулась и сказала:
— Я пойду налево, а ты — направо. Как тогда, когда в первый раз пошли из школы домой без мам.
Я кивнул.
— Если что — через два квартала встречаемся на углу. У гастронома. Где продавали мороженое в бумажной обёртке.
— По рукам, Лёш.
Она пошла своей дорогой. Не обернулась. И я не окликнул. Иногда правильное — молчаливое.
Вечером я сидел в своей комнате. Открыл ящик стола и достал письма. Старые. От Сашки. Некоторые ещё из части, другие — с учёбы. Почерк его был всегда одинаковый — будто наспех, но разборчиво. И почти в каждом письме — что‑то про нас. Про школу. Про наши выходки. Про то, как однажды он вылил мне в портфель манную кашу, потому что я «не дал списать задачу».
В последнем письме он писал:
«...Знаешь, Лёш, я тут смотрю на море и думаю, что всё, что у нас было, — оно как эти волны. Они уходят, возвращаются, но всегда здесь. Просто мы их не всегда видим. Ты, главное, помни. Даже то, что кажется мелочью. Потому что из этих мелочей и сделано всё наше большое...»
Я закрыл глаза и представил нас — пацанов, девчонок, двор, голос бабки из окна: «Воду выключат в пять!», беготню по гаражам, шум крыльев голубей, вкус жвачки «Турбо», которой приторговывал Мишка-седьмой-б, и как Оксана тогда порвала дневник — потому что ей поставили двойку за поведение, а она «не согласна».
И я понял: если мы запомним это лето — всё будет.
Пусть даже потом будет осень. И зима. Пусть мы разъедемся, поженимся, поругаемся, будем работать, спешить, уставать.
У нас было лето.
И этого уже никто не отнимет.
В ночь, перед тем как устроиться на работу, я начал писать. Не рассказ. Не роман. А просто — как в детстве: списком.
1. Оксанин смех, когда я забыл полотенце и выскочил из воды в одних плавках.
2. Саша, сидящий у костра с ржавым котелком и философским видом.
3. Кукушка в пять утра.
4. Пачка сгущёнки на троих.
5. Письмо в бутылке, которое мы пустили по реке, написав на нём: «Трое были здесь. И будут».
Писал до рассвета. А утром понял — я всё ещё там.
Где‑то в том лете.
С ними.