Глава четырнадцатая - Не звони в эти окна
Сначала казалось, что всё останется, как есть. Что лето, надышавшееся до краёв, тихо сядет в углу памяти и будет там — тёплым углём. Но август кончился, как заканчивается хорошая песня на пластинке — немного с хрипом, с тем редким щелчком, когда игла сходит с дорожки, и ты не сразу готов вставать, чтобы поставить её снова.
Я устроился на работу — по распределению. Простая контора, этаж третий, окна во двор, где вечно орут чайки и кошки дерутся за кусок хлеба, выброшенный кем‑то из окна. Рабочие будни. Листья жёлтые, как в песне. Весь город стал вдруг серым — будто кто‑то выкрутил цветность на старом телевизоре.
Но тишина долго не держится. Она или рассыпается, или превращается в звон.
Однажды в середине сентября мне позвонили.
— Лёха?
— Да.
— Привет. Это Оксана. Ты дома?
Голос её был другой. Не тот, что смеялся на берегу. Сухой. Быстрый. Чуть скомканный, как письмо, которое прочитали наспех и сложили обратно.
— Случилось что-то?
— Я... Нет, не так. Просто... ты можешь выйти на улицу? Прямо сейчас?
— Сейчас ночь.
— Выйди.
Я накинул куртку, спустился. Во дворе пахло печным дымом и мокрой землёй. Она стояла у подъезда в длинном пальто и с сигаретой. Мы не курили раньше, ни я, ни она.
— Ты стала курить?
— Нет. Просто держу. Иногда помогает.
— От чего?
— От тишины.
Мы пошли вдоль улицы, никуда не сворачивая. Машины проезжали мимо, редкие, как мысли после бессонной ночи. В окнах домов — свет. Тёплый, вечерний, чужой. Мне казалось, что за каждым окном живёт какая-то своя история, и в каждой кто‑то вот так же вспоминает кого-то, кто уехал. Кто не позвонил. Кто не пришёл.
— Я звонила ему, — сказала она вдруг. — Саше.
Я промолчал.
— Он не взял. Уже третий день.
— Может, на учёбе, может, нет связи.
— Может. А может — не хочет.
Она остановилась у киоска, в котором уже не продавали ничего. Только выцветший плакат: «Кефир свежий. Хлеб нарезной».
— Лёш, а ты никогда не думал, что всё это... не навсегда?
— Всё — не навсегда. Но мы были.
— А он, кажется, уже не был. Понимаешь?
Я не знал, что сказать. Только помнил, как в детстве он бегал по двору, кричал: «Выходите! Кто последний — тот лопух!» А теперь — трубка молчит.
Оксана подошла к подъезду и вдруг сказала:
— Не звони в эти окна, Лёш. Не звони в прошлое. Оно, может, не откроет.
Я понял, о чём она. Но всё равно поднял голову и посмотрел на старое окно, в котором когда-то жил Сашка. Там давно уже другие — кто‑то сушит бельё, кто‑то смотрит телевизор. Но я видел — как будто сквозь стекло — его. Раньше. С гитарой. С веткой рябины. С тем самым смехом, что ронял яблоки с веток.
Оксана обняла меня. По-дружески. По-человечески.
— У нас было всё. Помнишь?
— Помню.
— А значит — будет ещё.
Она ушла, а я остался. У подъезда. Смотрел на эти окна. Не позвонил.
Пусть молчат. Пусть хранят.
Утром я проснулся от громкой сирены за окном — то ли скорая, то ли пожарная. В окно бил свет, резкий, холодный. Такой бывает в конце сентября — когда солнце уже не греет, а только обозначает своё присутствие. Я лежал, не двигаясь, и чувствовал: во мне что‑то сдвинулось.
Оксана вчера была совсем другой. Не той, с которой мы прятались от дождя под козырьком подъезда. Не той, что рисовала ручкой в клеточку на полях тетради. Она будто спешила прощаться, не называя это прощанием.
Я сел, нашарил рукой в ящике старую записную книжку — ещё школьную. Там были телефоны, заметки, стишки дурацкие. И одна строчка, вырванная из какого-то вечера: «Звонить — значит верить, что кто‑то ещё ждёт».
Я набрал Сашу. В третий раз за месяц.
Сигналы шли — ровные, длинные. Потом тишина.
Никакого "абонент недоступен". Просто пусто.
Я положил трубку и сел на подоконник. Во дворе, как ни странно, пели птицы. Какая-то женщина в халате мыла крыльцо — аккуратно, сосредоточенно. Словно смывала не грязь, а что‑то большее: шум, воспоминания, обиды.
Мне хотелось снова быть тем мальчишкой, что выбегал из дома в тапках и мял ноги в траве. Хотелось снова верить, что всё можно объяснить — что если человек не звонит, значит, у него сломался телефон, а не сердце. Что всё можно вернуть.
Но уже нельзя.
Оксана была права: в некоторые окна не стоит стучать. Потому что за ними уже другие — или пусто. И если долго глядеть в них, можно потерять то, что осталось внутри тебя.
Я взял ручку и записал внизу страницы:
Не звони в эти окна. Но не забывай, что за ними когда-то горел свет.
А вечером пришло письмо. Настоящее, бумажное. В конверте, с маркой. От Саши.
На обратной стороне — его почерк.
Внутри — всего одна фраза:
«Прости, что молчал. Я просто не знал, как говорить. Но я всё помню. Всё.»
Я перечитал её трижды. И понял — он ещё здесь. Где‑то между словами, между строк. Может быть, он не вернётся, не напишет снова, не приедет на день рождения.
Но он помнит.
И я — тоже.
И, может быть, мы всё-таки снова встретимся — когда-нибудь.
Но уже без обещаний. Без звонков.
Просто — как случайно зажжённый свет в старом окне.