Бумажный человек

Когда я был маленьким, мне казалось, что взрослость начинается с момента, как человек вешает ключ от квартиры на шею. Потом — что с первой зарплаты. Потом — что когда кто‑то называет тебя «папой». А теперь... теперь я думаю, что взросление начинается с писем, на которые ты не знаешь, как ответить.
Я получил его в самый обычный мартовский вечер. На дворе уже подтаивало, но снег ещё лежал островами, чёрными по краям. На кухне шкворчали котлеты. Оксана переодевала Лизку — она недавно пошла в садик и уже умела показывать, как «ловит зайчика» пальцами.
Я зашёл домой чуть позже обычного — был в типографии, договаривался о брошюре, которую поручили сверстать для местной парторганизации. Шёл по лестнице с этим серым конвертом в кармане, ощущая, как бумага будто обжигает сквозь пальто.
На обороте — ни имени, ни адреса. Только: «Москва. Главпочтамт. До востребования».
Распознал почерк сразу. Тот самый, неровный, с «ш» как у школьника, и «д», похожей на латинскую «g».
Оксана глянула на меня, едва я вошёл.
— Ты как будто привидение увидел.
— Почти.
Я не стал читать при ней. Пошёл на балкон, где было холодно, и пахло табаком от соседей снизу. Там и распечатал.
«Лёха.
Я знаю, что писать уже поздно. Знаю, что мы все давно другие. Но если ты это читаешь — значит, ещё не всё забыто.
Я жив. В основном. Работаю на радио. Не то, чтобы официально. Мы тут крутим пластинки и иногда читаем стихи. Люди звонят, спорят, ругаются. Говорят, что скоро всё рухнет. Что Союза не будет.
Ты веришь в это, Лёша?
Я — не знаю. Я вообще мало во что сейчас верю.
Но однажды мне приснился наш класс. Старый. С пятнами на потолке и стенгазетой, где я рисовал тебя в каске. Помнишь?
Так вот. Я проснулся и понял — мне надо тебе написать.
Просто сказать:
Прости, что я исчез.
Спасибо, что ты был.
Если можешь — ответь. Или не надо.
Просто знай: я тебя помню. Всех вас.
Саша.»
Я сидел на холодной табуретке с письмом в руках, и сзади зазвенел голос Лизки:
— Пап! Ма-а-а-аам говорит, ты всё с балконом разговариваешь!
Я вернулся на кухню. Оксана поставила передо мной чай.
— Это от него? — спокойно спросила она.
Я кивнул.
— Он... жив?
— Жив. Вроде как.
Она ничего не сказала. Только села рядом, обняла меня за плечи. Мы молчали. В комнате Лизка что‑то наигрывала на деревянном ксилофоне — ноты, похожие на «Катюшу», но сбившиеся, как шаг ребёнка по скользкой плитке.
— Ты ответишь? — спросила она потом.
— Я не знаю, Окс.
— Тогда напиши для себя. Даже если не отправишь.
Я понял, что это и есть взросление. Не просто помнить, не просто жить дальше. А делать выбор. С каждым новым днём. С каждым письмом.
Я встал, прошёлся по комнате, подошёл к комоду, где хранились старые фотографии. Там мы были ещё совсем другие — в военной форме после присяги, в школьной форме с галстуками, с ведром малины, с костром на берегу...
Я взял ручку. И начал писать.
Я писал без черновика, прямо на тетрадный лист, который Лизка оставила на столе. В углу — её рисунок: человечки с круглыми головами и палками вместо рук. Среди них один — с каким-то странным пятном на груди. Может, это я.
«Саша.
Письмо получил. Прочитал на балконе. Было холодно — не от погоды, а от того, что вспомнилось всё сразу. Даже запах школьного коридора. Даже то, как ты однажды закрыл мне глаза со спины и сказал: «Угадай кто?» — а я узнал по запаху табака и зелёного «Клима».
Да, ты исчез. И долго. Но мне почему-то всегда казалось, что ты где‑то рядом. Даже когда я женился, даже когда держал дочь в роддоме, даже когда падала стена в Берлине и когда Горбачёв говорил, что "процесс пошёл".
Иногда я вижу тебя во сне. Без слов. Просто ты стоишь у окна, с руками в карманах, и смотришь, как идёт дождь. Как будто всё ещё думаешь, говорить или нет.
Саша, у нас всё по-другому. У меня теперь семья. Оксана рядом, Лизка растёт, говорит: «папа», когда радуется, и «папааа», когда обижается. А я сижу по вечерам и думаю, что в этом году мне тридцать два. И мы с тобой уже взрослые мужики. Хотя внутри — всё те же пацаны из подвала, где ты однажды набил себе синяк за то, что я полез за девчонку.
Ты спрашивал, верю ли я, что Союза не будет. Не знаю. Я всё ещё просыпаюсь под гимн по радио и машинально ищу «Правду» на лавке у подъезда. А потом вижу на прилавке жвачку и «Snickers», и думаю — может, правда, всё к чертям?
Но ты не про это писал. Ты про нас.
Я не держу зла, Саш. Если бы ты пришёл — я бы сказал: «Проходи, наливай, рассказывай». Без лишнего. Потому что всё уже было. Всё уже есть.
Пиши ещё, если захочешь. Я не обещаю ответить сразу. Но я здесь.
И я помню. Всех. И тебя — больше всего.
Лёха.»

Я дописал и сложил письмо аккуратно. Рядом легли две фотографии: на одной мы с Сашей в школьной форме у памятника Ленину, на другой — втроём с Оксаной на выпускном. В глазах у всех — будущее, которое тогда ещё не знало, как будет трудно.
В дверях появилась Оксана. Улыбнулась.
— Ну что, отправишь?
Я кивнул.
— Только не завтра. Завтра у нас поход в детский театр.
— Правильно, — сказала она. — Сначала — детям сказку, потом — взрослым правду.
Лизка выбежала из комнаты с деревянной лошадкой.
— Папа! Лошадь хочет спать в сапоге!
Мы засмеялись. А письмо я всё же отнёс на почту на следующий день.
Без обратного адреса.
Пусть сам найдёт дорогу обратно, если надо.