Бумажный человек

Был март, но пахло апрелем. Таким, каким он пах в детстве: чуть ли неванилью и тёплой глиной под тающим снегом, чуть ли бензином от редких машин, будто только что выехавших из спячки.
Мы с Оксаной сидели на кухне, допивали остатки дешёвого венгерского вина из тонких гранёных стаканов. Лизка уснула неожиданно рано — всего один рассказ про мышку, и уже дышит ровно, сжав в ладошке пластмассового слоника.
На кухонном столе стоял радиоприёмник «ВЭФ», из него шёл голос: кто‑то читал «Реквием» Ахматовой. Не по радио — на самодельной частоте. Такие теперь ловились по вечерам. Читали тихо, будто боялись кого‑то разбудить. Мы слушали молча.
— Знаешь, — сказала Оксана, — я сегодня думала, а что, если всё правда рухнет?
Я не ответил сразу. Только потянулся за зажигалкой и щёлкнул по привычке, хотя уже полгода не курил. Пламя вспыхнуло и тут же исчезло.
— Если рухнет, — сказал я, — будем строить своё. Только не из фанеры.
— А из чего?
Я посмотрел на неё: волосы убраны, глаза усталые, но светятся. Вот из таких глаз и строят. Из рук, что умеют держать ребёнка и стирать пелёнки на морозе. Из того, что не исчезает, даже если всё остальное уходит.
— Из танца, — сказал я. — Из вальса, наверное. Он как память — всегда возвращается.
И мы вспомнили: тот выпускной в актовом зале, где Саша старался держать шаг, а я сбивался, потому что смотрел на Оксану. А потом — школьная ёлка, где мы вальсировали в пыльных костюмах снежинок и пиратов, а половина девочек плакала от «Прощания славянки», потому что знали: всё кончается.
— А давай, — вдруг сказала она. — Сейчас. Потанцуем.
— Окс... ну что ты...
— Тихо. Радио же играет.
И мы встали. Я держал её осторожно, как хрустальную чашку. Она положила голову на плечо. Кухня была тесная, мы цеплялись за табуретки, локтями задевали шкафчики. Но музыка была, и было чувство, что мы — одни во всей Москве.
— Знаешь, — шепнула она, — ведь мы с тобой никогда по-настоящему не танцевали. Ни на свадьбе, ни раньше. Всё в спешке, всё с оглядкой...
— Сейчас танцуем, — ответил я. — И пусть запомнится это, а не плакаты на стенах.
Радио затихло. За окном звякнуло стекло — кто‑то хлопнул створкой. Где‑то залаяла собака.
Мы остановились.
— А водка? — вдруг сказала она.
— Что водка?
— У тебя же в шкафу стоит та самая. Помнишь? Ещё с Нового года.
— Не испортилась, — сказал я, и достал. Две рюмки, чуть‑чуть — чтобы не пить, а вспомнить.
— За что? — спросила она.
Я посмотрел на неё. Потом на комнату, где спала Лизка. Потом на окно, за которым светилась бледная Москва девяносто первого года. Потом — вглубь себя.
— За то, что ещё держимся. За то, что ты — рядом. За то, что мы — не по разным углам.
— И за вальс. — добавила она.
Мы чокнулись. Выпили. Молча.
А потом сели обратно на табуреты и долго-долго сидели, не включая свет. Просто так. Словно в темноте было теплее.
Утром я проснулся первым. Солнце било в глаза — не резкое, а серое, московское, как будто прошедшее через пыльный фильтр. Лизка ещё спала, свернувшись калачиком в своей кроватке, укрытая до самого носа. Оксана лежала рядом, с растрёпанными волосами, и дышала так спокойно, что мне не хотелось шевелиться, чтобы не спугнуть это дыхание.
Я тихо выбрался из кровати и пошёл на кухню. На подоконнике стояли две пустые рюмки. Вода в чайнике остыла, хлеб обветрился. Казалось, что ночь с её вальсом, словами, вином — была не накануне, а много лет назад.
Я налил воды в чайник, зажёг плиту и смотрел, как поднимается пар. Письмо Саши лежало всё там же — на холодильнике, прижатое магнитом в виде Эйфелевой башни. Его подарила нам двоюродная сестра из Минска, когда в последний раз приезжала. Смеялась: «Чтоб мечталось хоть о чём-то далёком!»
Я взял письмо, перечитал снова. Утром оно звучало по-другому. Не как признание, не как укол в грудь, а как... стук в дверь. Осторожный, несмелый. И ты сам решаешь — открыть или нет.
Вскоре проснулась Оксана. Она вошла на кухню, зевнула и, не сказав ни слова, села напротив. Волосы спутаны, на щеке — след от подушки. Но глаза ясные.
— Думаешь о нём? — спросила она, взяв в руки чашку.
Я кивнул.
— Ты же знал, что он не пропал навсегда. В тебе всегда жило это чувство.
— Да. Но я думал, когда он появится — я буду злиться. Спрашивать, почему.
— И?
— А я просто рад. Просто... тихо рад, как будто кто‑то вернул мне кусок детства.
Оксана вздохнула и встала. Открыла окно. В квартиру ворвался утренний шум — где‑то пилили дерево, женщина ругалась на лавке, из соседнего окна неслись строки «Не жалею, не зову, не плачу...»
— Слушай, Лёш, — сказала она, — может, встретимся с ним? Напиши, позови.
— Думаешь, он согласится?
— Думаю, он всё ещё идёт к нам. Просто очень издалека.
Я не ответил. Поставил чашку в раковину, обнял её за плечи. Мы постояли так, глядя, как март натягивает на город тонкую, дрожащую плёнку весны.
И где‑то внутри, в глубине груди, снова зазвучал вальс.