Глава семнадцать - Холодная весна
Весна в том году пришла будто нарочно, не вовремя и не туда. То снег валил до колен в середине апреля, то солнце палило так, что в трамвае у бабушек сползали чулки. Люди бродили по улицам в пальто поверх майки, с тяжёлыми сумками из кооперативных лавок, в которых то и дело пропадал сахар, а появлялись кассетные плееры «Panasonic» и пакетированные супы с названиями на непонятных языках.
Всё было странно. Даже воздух. Он не пах весной — пах чем-то... решающим. Словно вся страна стояла в прихожей, с сумкой на плече, и ждала звонка: «Ну что, выходим?»
Я часто ходил пешком. До метро, с работы, обратно, — будто ноги сами хотели прочувствовать каждый сантиметр улицы, запомнить, пока не стерли, не перекрасили, не переименовали. Мимо меня проносились ларьки с яркими вывесками: «Союзпечать» теперь продавал не газеты, а жвачку и плёнку. У дома культуры висел афишный плакат: «Новая жизнь — новые песни». Я смотрел на всё это, как смотрят на чужой ремонт в своей квартире.
И однажды, в конце марта, я всё-таки увидел Сашу.
Он стоял у книжного, где мы в детстве покупали тетради. Я шёл со сменкой Лизки, и чуть не прошёл мимо. Но что‑то в спине кольнуло — и я обернулся.
Саша был в тёмной куртке, почти не изменившийся — только в лице появилось то, что бывает у тех, кто много раз уходил без оглядки. Как будто что‑то в тебе отмерло, и ты уже не ждёшь, что обратно прирастёт.
Он повернулся и увидел меня. Мы не подходили сразу. Смотрели друг на друга, как на зеркало: будто перед тобой ты сам, но с другого берега.
— Здорово, Лёха, — сказал он.
— Здорово, Саша.
Пауза.
— Значит, ты в Москве.
— Ты же писал: «Я здесь». Вот я и пришёл.
Я кивнул. Не стал спрашивать, где он был все эти годы. Он тоже не стал ничего объяснять. Мы просто пошли рядом, медленно, будто снова учились идти вдвоём, как в детстве после драки с восьмого «Б».
— У тебя дочь, да? — спросил он.
— Лиза. Скоро шесть.
— А ты сам?
— Женат. Всё как у людей.
— На Оксане?
Я кивнул. Он молча улыбнулся.
— Я думал, вы с ней тогда не продержитесь.
— Я тоже думал. Но видишь...
Прошли мимо пекарни. Запах хлеба был такой тёплый, что внутри что‑то кольнуло. Мы оба молчали.
— Слушай, — сказал я, — а хочешь к нам? Просто... поужинать. Без разговоров. Без объяснений.
Он долго смотрел на меня. А потом сказал тихо:
— Я хочу. Очень.
Когда мы вошли в квартиру, Лизка уже рисовала за кухонным столом — на ней был выцветший фартук с зайцем, испачканный акварелью. Увидев Сашу, она уставилась, как на героя из книжки.
— Это кто? — спросила она, отложив кисточку.
— Это... дядя Саша. Старый папин друг. Мы с ним учились вместе.
— А ты в каких классах был?
Саша усмехнулся.
— В самых важных. Там, где друзей выбираешь.
Оксана вышла из комнаты и застыла на пороге, словно кто‑то нажал «пауза». Только губы чуть дрогнули. Она молча подошла и обняла Сашу. Не как друга. Не как кого-то, кто вернулся. А как живого, тёплого, настоящего — после долгого-большого холода.
— Садись, — сказала она. — Ещё суп остался. Густой. Как ты любишь.
— А ты всё помнишь, — сказал он тихо.
— Не я. Это Лёша всё про всех помнит.
Мы сели за стол. Кухня, как обычно, была чуть прохладной — батареи с осени гудели как попало, а окно немного фонило. Но в этот вечер было тепло. По-настоящему.
Саша ел медленно, внимательно. Не жадно — бережно. Как будто боялся, что если съест слишком быстро — всё исчезнет.
— А ты где был? — вдруг спросила Лизка, рисуя зелёную бабочку.
Саша посмотрел на неё.
— В длинной командировке. Очень-очень длинной.
— Ты был в Африке?
— Почти. В Казахстане.
— Там жарко?
— Очень. А в сердце — холодно.
Мы молчали. Только ложки цокали по краям тарелок.
После ужина Оксана ушла укладывать Лизку, а мы остались на кухне. Саша достал из внутреннего кармана фляжку.
— Это не спирт, не бойся. Настойка. Домашняя. Там, где я был, другого не делают.
— Налей.
Мы выпили молча. Горло обожгло, но как‑то мягко. Будто кто‑то погладил изнутри.
— Я, знаешь, думал — не придёшь, — сказал я.
— Я и сам не был уверен.
— Почему?
— Потому что страшно. Потому что я теперь не тот, кого вы помните.
— Мы тоже не те. Вон, у меня волосы лезут, у Оксаны седина. У Лизки зуб шатается.
— Это ты о чём?
— О том, что мы не ждали тебя прежнего. Просто — тебя.
Он молча кивнул. В глазах стояло что‑то такое... будто он сорок лет нес мешок и только сейчас поставил его на землю.
— У нас тут всё странно, — сказал я. — Люди — будто заново учатся говорить. Плакаты одни, газеты другие. А в сердцах — всё по-старому. Только никто не говорит. Все молчат.
— А ты не молчи, Лёха. Пиши.
Я посмотрел на него удивлённо.
— Пиши, — повторил он. — Тебе можно. Ты честно живёшь. У тебя дочь, суп, вальс. А у меня — воспоминания.
На прощание он обнял меня крепко. Плечом к плечу. По-нашему.
— Я не исчезну, — сказал он. — Обещаю. Только дай мне немного времени снова встать на землю.
— Мы тут. Ждём.
Когда он ушёл, я ещё долго сидел на кухне. Смотрел на фляжку, на стул, где он сидел. Потом встал, выключил свет и подошёл к окну.
Весна дышала в стекло. Холодная, неровная, но живая.