Глава восемнадцать - Неучтённые.
Когда всё заканчивается, остаются не записи в документах и не аккуратно сложённые удостоверения в столе. Остаются люди. Такие, которых не учли, не вписали в протокол, не вызвали на собрание. Люди, что жили между строк. Их имён нет в приказах. Они — в памяти. В запахе краски на лестничной клетке, в потёртой эмали кружек, в полутонах чужих разговоров, обронённых в курилке.
Весной девяносто первого этих неучтённых становилось всё больше.
Саша снова исчез после того вечера. Ни звонка, ни письма. Только один раз — по слухам — его видели в электричке, идущей в сторону Тулы, с сумкой на плече и газетой в руках. Может, правда, может, нет. Но я не волновался. Было ощущение, что он стал чем‑то большим, чем просто человек: он теперь был временем. Тем самым, которое настигает не сразу — но метко.
Я жил как мог. Утром — Лизку в садик, вечером — ужин. Иногда — встречи с бывшими одноклассниками. Мы теперь были все взрослые: пузатые, уставшие, с плохими спинами и хорошими анекдотами. Кто‑то работал в кооперативе, кто‑то — в милиции, кто‑то — нигде. Все ждали чего-то. Новостей, дефолта, дождя. Саша всегда говорил: «Когда люди много ждут — ничего не происходит». И он, как обычно, был прав.
Однажды я встретил Толика Боровика у гастронома. Он стоял с тремя банками кабачковой икры и выглядел, будто знает больше, чем говорит.
— Лёха, привет, — сказал он, — слышал про нашего одноклассника?
— Про кого?
— Про Сашу.
Я замер.
— Его фамилию нашли в списке.
— В каком списке?
— Тех, кто в Афгане остался без статуса. Неучтённые. Считай, призраки. Кто‑то числится пропавшим, кто‑то — дезертиром. А он — ни тем, ни другим.
— Он не был в Афгане.
— А может, был. Или рядом. Эти годы ведь кто как проводил.
Я не поверил. Не мог. Саша — не был человеком, которого стирают. Он всегда возвращался. Просто... не вовремя.
Я пришёл домой, снял куртку, сел за стол и достал старую тетрадь. Ту самую, где в детстве мы с ним писали фантастический роман про мальчиков, улетевших на Марс. Он был первым, кто сказал мне: «Ты пиши, Лёха. У тебя слова как рыбы — сами идут».
И я стал писать.
Писал про него. Про нас. Про школу, про Сибирь, про сахар в кармане. Про всё, что не попадает в отчёты и не озвучивается на собраниях. Про неучтённых. Тех, кто остался в памяти — не по протоколу, а по правде.
На первом листе я написал:
«Эта история — про тех, кто ушёл, но не исчез».
Оксана заглянула в комнату, не мешая. Только спросила:
— Пишешь?
Я кивнул.
— Про Сашу?
— Про нас всех.
Она подошла ближе, провела пальцами по листу, и сказала:
— Тогда пусть это будет не про конец. Пусть это будет... про то, что остались.
И я продолжил.