Глава девятнадцать - Когда нет станции.
Когда у поезда нет конечной, он идёт до тех пор, пока не сядет топливо или пока не закончится путь. Люди в вагоне привыкают к этому — сначала гадают, где остановятся, потом начинают верить, что так и надо: ехать без конца, стучать колёсами по шпалам чужих городов, не выходя. Только окна мутнеют, а лица в отражении становятся старше.
В 1991-м мы все были в таком поезде. Вроде бы и движемся, вроде и живём, но ни станции, ни объявлений.
Лизка проснулась ночью в слезах. Снился плохой сон. Что кто‑то уходит и не возвращается. Я сидел у её кровати, глажу её по волосам, тихо напевая какую-то глупую мелодию из мультфильма. Она тянулась ко мне руками, и в ней было то, чего не было во мне в те годы: доверие, абсолютное, как у котёнка.
— Пап, а если мама уйдёт?
— Мама не уйдёт.
— А ты?
— Я тоже. Мы с мамой как станция. Всегда стоим и ждём. Даже если ты на поезде.
— А если поезд без остановок?
— Тогда ты просто выгляни в окно — и мы будем там. В снегу. В дожде. Мы — будем.
Она уснула. Я сидел ещё какое-то время, думая, как это получилось: что я, простой советский мальчишка с грязной курткой и поцарапанными коленками, стал кем-то, кто должен быть станцией. Для жены. Для ребёнка. Для памяти. Для людей, которых нет в списках.
Оксана вышла на кухню, укутанная в плед, с заспанным лицом.
— Опять не спишь?
— Думаю.
— О нём?
— О нас.
Она села рядом, взяла мою руку.
— Ты помнишь, как мы поехали к бабушке в Тулу, а поезд встал в чистом поле?
— Помню. Ты тогда сказала: «Поезд без станции — не поезд. Это ошибка».
— А ты ответил: «Значит, мы и будем станцией».
Мы засмеялись. Усталой, взрослой, тёплой усмешкой двух людей, которые много прошли и ещё пройдут.
На следующий день я шёл по проспекту. Ветер был ледяной, словно февраль снова навестил апрель. Люди спешили, не глядя друг на друга. У витрины стоял мальчишка — в вязаной шапке, с грязными щеками и фантиком в руке. На витрине был игрушечный поезд. Картонная станция. Пластмассовые люди.
Я остановился рядом.
— Нравится?
— Ага. Только у него станция неправильная. Там ни лавочки, ни крыши. Как они будут ждать?
— Ну, может, у них в поезде лучше.
— Нельзя всё время ехать. Надо же выйти. Посидеть. Попить чаю.
Я вдруг понял: вот он, ответ на всё.
Жизнь — это поезд. Мы все едем. Но станция — это друг. Жена. Дочка. Те, кто остаётся. Кто держит чай горячим. Кто верит, что ты придёшь. Даже если тебя нет в списках.
На работе, в редакции, пахло мокрой бумагой и чернилами. Мы сидели с Валерой, вечно невыспавшимся верстальщиком, и обсуждали свежий номер. В углу стоял радиоприёмник — и что‑то гудело, потрескивало, как будто само время шло по проводам.
— Слышь, Лёха, — сказал он, уставившись в полосу с заголовком «Союз в ожидании перемен», — а ты не боишься?
— Чего?
— Что всё это — уйдёт. То, что мы знали. Гимн, пионеры, наша жизнь. Что вот мы проснёмся, и ничего не будет.
Я молчал. Потому что в какой-то момент уже перестаёшь бояться. Не от того, что стал смелее — просто устал бояться.
— Мы всё равно останемся, Валер. Мы, наши дети, наши ошибки. Даже если флаг поменяют, даже если рубль отменят — чайник всё так же будет свистеть на плите.
— А если он сломается?
— Починим.
Он усмехнулся.
— Ты как станция. Надёжный.
— Ага. Только рельсы у меня ржавые, и табло не работает.
Вечером я забрал Лизку из садика. На улице — ветер, слякоть, лёд сквозь лужи. Она шла молча, крепко держась за руку.
— Пап, а у тебя был такой день, что всё ломается? И ботинки, и настроение, и вообще?
— Был.
— И что ты делал?
— Искал станцию.
— И нашёл?
— Нашёл.
Она подумала немного, потом спросила:
— А ты — моя станция?
— Я — твоя. И мамина.
— А у тебя есть станция?
— Есть. Вы обе.
И она улыбнулась. Та самой — сквозь щербинку на зубе, которая вот‑вот должна была выпасть. Я бы отдал всю страну за эту улыбку.
Перед сном, пока Оксана мыла посуду, я подошёл к полке и достал альбом. Тот самый, где были фотографии школьных лет. Мы с Сашей. С Оксаной. Летние лагеря, гитары, турпоходы. Я держал снимок, где мы в седьмом классе, босиком по лужам, и хотел только одного — чтобы всё это не уехало никуда. Чтобы не проехало мимо, как поезд без остановки.
И я понял — всё будет. Не так, как раньше. Но будет. Потому что даже если станции нет — мы сами станция. Для кого-то.