8/ ДОЗОР
CLOSER — SUNDAZER
Глупая, безрассудная, самоубийственная идиотка.
В голове Хисына крутились слова, напоминая навязчивую мантру. Однако длинные ноги сами несли его за Эверли, выдерживая почтительную дистанцию. Он был похож на высокую бесшумную тень, скользящую в сумерках. Хисын ненавидел эту слабость. Презирал этот внутренний позор. Но не мог заставить себя уйти. Не мог отключить это. Сквозь тонкую кожу на её шее он чувствовал, как пульсирует горячая кровь. Слышал её дыхание даже оттуда. Джунг была слаба. Слаба физически. Так беззащитна. Любой хищник, даже человеческий, мог бы причинить ей вред. И какая-то древняя доисторическая часть его мозга взяла верх, заставив встать на этот добровольный дозор. Теперь он провожал её до дома, двигаясь по тёмным сторонам улиц, сливаясь со тьмой, что была его единственным домом.
Он наблюдал, как Эверли шагала к своему дому, что был в шаговой доступности. Оставалось только ждать. Ждать, когда она, наконец, вытащит проклятые наушники. Когда додумается хотя бы на секунду оглянуться ради приличия. Когда скроется за дверью. Наивная девочка. В этом городе кишмя кишели те, кто не прочь был составить ей компанию. До порога или до могилы, не всё ли равно? Вся её сущность кричала об одном: «Я такая беззащитная, приходите и возьмите меня». Но тут, к его облегчению или разочарованию, она всё же скрылась в здании, на мгновение бросив взгляд через плечо.
«Хотя бы задёрни шторы, дура», — мысленно проворчал он, отчего пальцы сжались.
Как только свет в её комнате вспыхнул, Эверли, сбросив сумку и распустив волосы, даже не взглянула в окно. Она не видела его, застывшего в тени массивного дерева напротив. В тени, что поглотила его целиком, от взгляда до последнего сантиметра роста. Она была глупа. Гораздо глупее, чем он предполагал. Расстегнув одну пуговицу на рубашке, затем другую, она и не подозревала, что каждое её движение отзывается в нём сокрушительной волной. В горле встал ком, пальцы судорожно впились в ладони, а зрачки закипели, точно чёрная кровавая смола. По его неживому телу пробежала дрожь, но не острая дрожь голода, а нечто иное, такое тёплое и опасное.
Рубашка бесшумно соскользнула на одеяло. Эверли застыла спиной к окну, лицом к зеркалу, и в её отражении не осталось и следа от привычной язвительности. В простом белье и обтягивающих светлых джинсах её фигура казалась хрупкой и уязвимой. Пальцы скользнули вдоль боков, проглаживая бёдра и ягодицы, и по лицу пробежала тень. Не удовольствие, а отвращение. Гнев. Глухое презрение к собственному телу. Она резко отпрянула от зеркала, словно увидела в нём нечто чужое и неприемлемое. Омерзительно.
В его мёртвой груди что-то сжалось, превратившись в ком ледяного гнева. Он пытался отвернуться, но было поздно, ведь теперь уже видел всё. «В чём проблема?», — закипело у него внутри, будто кислота. «В чём, чёрт возьми, твоя проблема? Это тело... оно совершенно. Оно функционирует. Оно позволяет тебе преследовать меня с твоими идиотскими обвинениями, даёт силы строчить свои статьи. Это твой инструмент, твоя крепость! А ты смотришь на него, как на врага. Из-за чего? Из-за мнения таких же никчёмных крикливых обезьян, как ты сама?» — его пальцы впились в кору дерева с такой силой, что та с хрустом поддалась, осыпаясь на землю.
Взгляд Хисына, чёрный и тяжёлый, скользил по её силуэту, пока по жилам разливалось нечто густое и обжигающее. Желание. Желание ворваться в эту комнату, рывком оттащить её от зеркала, встряхнуть, заставить, наконец, увидеть. Но тело будто окаменело. Пальцы впились в кору дерева, а ноздри ловили её запах облепихи, кожи, жизни. Она была девушкой. Женщиной. Настоящей. Живой. Её кровь пела в венах, а сердце билось в груди. Оно не замирало в вечной тишине, как его собственное. Разве этого было мало? Даже это не делало её прекрасной? Не делало её... желанной?
Эверли торопливо набросила домашнюю одежду и укрылась в кровати. И Хисын всё понял. Вот она — настоящая. Та, что ненавидит каждую линию своего тела, что прячет себя под маской стервы. И Хисын не чувствовал ни капли вины за своё подглядывание. Напротив. В груди теснилось тёмное липкое удовлетворение. Он был рад. Рад, что увидел её беззащитной. Рад, что за её высокомерием скрывается та же неуверенность, что гложет всех этих жалких людишек. Теперь она больше не просто раздражающая мушка. Она стала... интересной.
«Смотри на неё, — мысленно шипел он, глядя на одно светлое окно. — Стоит почти голая и считает свои несуществующие недостатки. У неё в голове опилки и дешёвые романы, больше ничего. Наверняка думает, что все мужчины вокруг - это либо придурки вроде Минхо, либо...». — Хисын заставил себя остановиться, но мысленный поток было не сдержать.
«Стерва выставляет себя на витрину, как конфетку для любого прохожего ублюдка. Ах, мои бёдра неидеальны! Да твои бёдра - это последнее, о чем ты должна думать, когда спишь с открытыми шторами, дурочка! Любой маньяк, любой пьяница мог бы увидеть тебя. Или что-то похуже». — Его пальцы сжались так, что костяшки побелели. Воздух вокруг похолодел ещё на несколько градусов. «Ты так озабочена своей фигурой, что не видишь настоящих угроз. Твоя мягкость, твоя упругость, эта... эта дурацкая жизненная сила, что исходит от тебя...это не недостатки. Это приманка. А ты разбрасываешься, как глупая девочка, не понимая, какие хищники бродят в ночи».
Хисын мысленно выкрикивал в её сторону всё, что кипело внутри, представляя, как сталкивается с ней в реальности, как одним резким движением захлопывает эти дурацкие шторы. Как можно быть настолько слепой! Его внутренний монолог достиг апогея, сплетая воедино ярость, презрение и то самое невыносимое желание, что приковало его к этому проклятому месту, словно пса на привязи. Оно сводило с ума, отдавалось тяжёлым пульсом в бёдрах и в... мёртвом неживом сердце.
«Тебе нужна не диета, тебе нужна охрана. Не косметолог, а телохранитель. Но нет, ты будешь сидеть и ныть о своих...»
И тут его нос, всегда улавливающий малейшие оттенки в воздухе, вздрогнул. Среди знакомых запахов пыли, асфальта и её облепихи проскользнул другой. Чужой. Холодный. Металлический. Свой. Все мысли о её бёдрах и глупости мгновенно испарились. Всё его существо напряглось, превратившись в один большой охотничий инстинкт. Хисын замер, слившись с тенью, а его глаза превратились в две чёрные щели, сканирующие темноту.
В дальнем конце улицы под размытым светом фонаря на мгновение застыла высокая аристократичная фигура. Незнакомец медленно повернул голову в сторону её окна. Его оценивающий взгляд задержался на светящемся прямоугольнике на пару секунд дольше, чем следовало, а затем он так же бесшумно отступил в тень переулка. Хисын не двинулся с места ещё долго после того, как тот исчез. Ярость никуда не ушла. Она лишь сменила мишень, перенаправившись с неё на незваного гостя. Но источником его ненависти по-прежнему оставалась только она. Его беспечная, глупая, невыносимо громкая Эверли.
Хисын мысленно пообещал себе, что завтра же утром он придёт к ней и устроит такой разнос за эти открытые шторы, что она поседеет. И почему-то эта мысль принесла ему странное, почти нежное удовлетворение.