10/ ГОЛОД
THE OTHER ME — ROMAN ROUGE
«Какое варварское место», — пронеслось в голове Хисына, когда его фигура слилась с тенью столовой, наблюдая за стадом. Жвачка, чавканье, смех, звон посуды и весь этот отвратительный гул, от которого хотелось вырвать собственные уши, был просто непереносимым. Запахи были ещё хуже. Жир, сахар, тысяча разных видов смерти, смешанные в один тошнотворный букет. Он ничего не ел. Конечно, нет. Еда в этом месте была для него не просто бесполезна — она была оскорблением. Но сегодня его голод был другого рода. Он наблюдал за ней.
За Эверли.
Он видел, как она замерла у витрины с выпечкой. Видел, как её взгляд прилип к тому самому шоколадному торту. Видел, как её пальцы сжались, как она проглотила слюну. И он видел, как его собственные слова, брошенные утром, сделали своё дело. Как она, сражённая стыдом, отвернулась и пошла к пустому столу.
«Идиотка, — подумал он без привычной злости. — Я говорил о кофе. О твоём жалком спектакле. Не о еде!».
Но она поняла всё иначе. И теперь сидела там, сгорбившись над своим планшетом, с пустой бутылкой воды, и вся её поза кричала о голоде и самонаказании. Какой-то парень с подносом, заваленным едой, прошёл мимо её стола и неуклюже задел стул бедром. Отчего Эверли только лишь вздрогнула и погрузилась в себя куда сильнее.
«Почему она просто не возьмёт и не съест этот чёртов круассан?» — с внезапной, почти яростной досадой подумал Хисын. «Какая разница, что я или кто-то ещё подумает? Разве её собственная потребность не важнее?»
Он вспомнил её в спортзале. Её ненависть к собственному телу. И теперь это. Она морила себя голодом из-за пары колких фраз. В его груди что-то болезненно сжалось. Это было не чувство вины. Нет. Это было... раздражение. Глубокое, всепоглощающее разражение от её слабости. От того, что она позволяла чужим словам, его словам, управлять её жизнью. Её базовыми потребностями.
«Она должна быть сильнее! Должна бороться! Должна огрызаться, кричать, швырнуть в меня этой бутылкой. А не сидеть там, как побитая собачка, и замыкаться».
Хисын смотрел, как она пытается работать, но её взгляд постоянно блуждал в сторону столов. Он видел, как она сглатывала. Видел тень страдания на её лице. И вдруг ему с невероятной силой захотелось подойти, схватить тот самый кусок торта, поставить его перед ней и приказать: «Ешь». Просто чтобы посмотреть, ослушается ли она его. Восстанет ли. Проявит хоть крупицу того боевого духа, что был у неё раньше. Но он не двигался с места. Он просто стоял в тени, наблюдая. Его собственный голод, отнюдь не к еде, а к чему-то иному, становился всё острее, всё невыносимее. Она не ела. И по какой-то абсурдной причине это заставляло его чувствовать себя... ответственным.
«Досадная, невыносимая, слабая...» — он искал в голове подходящее слово, чтобы описать её. Но все слова казались пустыми.
Она была просто... человеком. И он, к своему величайшему ужасу, начал это замечать. И вдруг, словно почувствовав его взгляд на себе, Эверли резко подняла голову. Её глаза, уже тусклые от голода, метнулись по залу и наткнулись на него. На его тёмную фигуру около стенки. И всё: все унижение утра, весь стыд, вся злость на саму себя, всепоглощающий, сводящий с ума голод — всё это слилось в один белый, даже яростный шквал. Её брови сдвинулись, губы исказила гримаса чистой и беспримесной ненависти.
«Он. Это из-за него. Он стоит там и смотрит. Смотрит, как я мучаюсь. Доволен? Доволен, ублюдок?», — подумала она и с такой силой вскочила, что стул с грохотом отъехал назад. Она схватила свою сумку, чуть не порвав ремешок, и, не отрывая от него горящего взгляда, пошла к выходу. Не побежала. Пошла. Её шаги были резкими, отрывистыми, каждый удар каблука о пол был точно взрыв. Джунг прошла мимо него, едва не задев плечом, а потом скрылась в тени коридора. Воздух снаружи не принёс облегчения. Голод сводил желудок спазмами, а в ушах стоял гул. Она шла, не зная куда, просто чтобы двигаться, чтобы куда-то деть эту энергию ярости.
«Круассан. Торт. Картошка фри. Рис с говядиной. Всё, что угодно. Я бы сейчас съела слона». Но мысль о том, чтобы вернуться в столовую, сейчас, когда он, возможно, всё ещё стоит там, была невыносима. Он отнял у неё и это. Простое право поесть, когда она голодна.
Эверли свернула в пустой коридор, ведущий к аудиториям, и прислонилась лбом к холодной стене, пытаясь отдышаться. Но лишь дождалась того момента, когда слёзы злости и отчаяния хлынули из глаз вниз. — «Ты рад?», — выдохнула она в пустоту, сжимая кулаки. — «Насладился зрелищем?». Девушка представляла, как лицо Хисына остаётся бесстрастным. Как он, наверное, смотрел бы на неё с тем же холодным презрением. И ей хотелось обернуться, вломиться обратно в столовую, сгрести с подноса у первого попавшегося студента всю еду и швырнуть ему в это идеальное, такое бледное лицо.
Но она не сделала этого. Она просто стояла, трясясь от голода и ненависти, когда впервые по-настоящему поняла, какую власть он над ней имеет. И это осознание было горше любого голода. Эверли точно не знала, сколько времени простояла, уткнувшись лбом в холодную стену. Голод теперь был фоновым гулом, смешавшимся с унижением. Она слышала шаги в коридоре, но не оборачивалась. Пусть все видят, какая она жалкая. Ей теперь было всё равно. Но вдруг воздух позади неё сдвинулся. Не застыл, а именно сдвинулся, стал плотнее, холоднее. Она замерла, сердце заколотилось в предчувствии. Было ясно, кто именно подошёл сзади.
— «Если ты сейчас скажешь хоть слово», — прошипела она, не оборачиваясь, — «я повернусь и ударю тебя в живот».
Но ответом стала лишь тишина. А затем...лёгкий шелест бумажного пакета. Что-то твёрдое и прохладное коснулось её сжатой в кулак руки. Эверли мгновенно обернулась. Хисына не было перед ней. На подоконнике, совсем рядом, стоял небольшой бумажный пакет из дорогой кондитерской, которую она всегда проходила мимо, мечтая о сладком, но не решаясь зайти. Из пакета доносился сладкий и одновременно маслянистый аромат. А также сбоку пристроился картонный стаканчик с её любимым банановым рафом. Только на этот раз на нём не было дурацких взбитых сливок и шоколадной крошки. Просто кофе.
Джунг подняла глаза. Хисын стоял в другом конце коридора, у выхода, уже повернувшись к ней спиной. «Это что, шутка?», — подумала она, не говоря ни слова. И в этот момент он вдруг замер, даже не думая отвечать лицом к лицу. «Господи, я признаю, что мой слух не выдержит твоего урчащего от голода желудка до конца пары», — тихо произнёс он сам себе ровным и как обычно бесстрастным тоном. — «Ешь. И закончи, наконец, этот физиологический концерт».
А потом бесследно испарился.
Эверли стояла, глядя то на пакет, то на пустой коридор. Голод и ярость вели в ней войну с изумлением и какой-то дурацкой, но непрошеной теплотой. Он принёс ей еду. Неужели? Тот самый торт, на который она так жадно смотрела. И кофе... но уже «взрослый» вариант, без «сладкой бурды». Это не было добротой. Вовсе нет. Это был такой же расчетливый, высокомерный жест, как и всё, что он делал. Хисын просто устранял источник раздражения — её голод. Ничего личного.
Но...
Она медленно развязала пакет. Внутри лежал тот самый кусок шоколадного торта с вишней. Идеальный. Девушка взяла вилку, лежавшую сверху, а затем неспешно отломила кусочек. Коржик таял во рту, такой сладкий, горьковатый, но при этом безумно вкусный. И это был уже не просто торт. Это было поражение. Или победа? Она сама не знала. Но знала точно, что этот придурок видел её. По-настоящему видел. И, как ни странно, в этот момент это не было унизительно. Это было... потрясающе. Но только самое ужасное было в том, что впервые за весь день Эверли почувствовала себя сытой. И уже не только из-за еды.