ПОЦЕЛУЙ ВАМПИРА

WHEN HE HOLDS U CLOSE — OMIDO

Мороз вколачивался в землю острыми иглами, вырывая изо рта людей клочья глупого, жаркого тумана. Физра. Совмещённая. Адский цирк, придуманный людьми, чтобы убедить себя в собственной живости. Хисын стоял под голыми ветвями клёна, засунув руки в карманы идеального чёрного бомбера. Ему было плевать на холод. Он его даже не ощущал. В отличие от восторженного визга однокурсников, резавшего слух, будто стекло по стеклу. Преподаватель, краснолицый от собственного рвения, объявил кросс. И в этот же миг целое стадо рвануло с места, топоча по промёрзлой земле.

Хисын позволил себе усмехнуться куда-то в воротник. Какие же у них жалкие попытки согреться. Но, несмотря на внутренний протест, он также двинулся следом: легко, почти бесшумно, перепрыгивая все лужи и выбоины. Его тело даже не требовало разминки, ведь всё равно не производило лишнего тепла. Оно было инструментом, идеально отточенным и холодным. Но тут его взгляд, скользивший по толпе с плоским равнодушием, наткнулся на неё.

Джунг.

Та самая, что строчила свои ядовитые пасквили. Девчонка с каналом, воображавшая себя гончим псом правды. Сейчас она больше походила на загнанного зайца. Лицо девчонки пылало малиновым пятном — видимо, цена за титаническое усилие обогнать саму себя. Из её разгоряченных губ, будто из трубы крошечного локомотива, вырывались короткие, но невероятно яростные клубы пара. Она мчалась с таким пафосом, словно на финишной прямой Олимпийского марафона, а не по унылой школьной дорожке. Возможно, чтобы унизить его. Вариантов больше не было.

Он неспешно наблюдал, как дистанция между ними увеличивается. Серая, бесформенная, мешковатая униформа была скроена так, чтобы скрыть все её формы, но тряпка была не способна заглушить ритм. Этот навязчивый стук где-то в области её тонкого горла: бум-бум-бум. Не сердце, а полноценный барабан, отбивающий дробь в череп. Раздражающе настойчиво. Почти гипнотически. Громко.

«Любопытно, — мелькнуло у него в голове язвительно и спонтанно, — какие же мысли клубятся в твоей воспалённой головушке? Трактат о биомеханике бега? Или изощрённый план по высмеиванию моих физических способностей?»

Его собственные древние и чёрные инстинкты шевельнулись на дне сознания. Так бьётся сердце у добычи, когда она понимает, что загнана. В горле защекотало знакомое, но предельно острое чувство. Не голод. Не только голод. Интерес. Проклятый, нежеланный интерес. Хисын нерешительно замедлил шаг, намеренно позволяя Эви приблизиться. Он лишь хотел рассмотреть. Хотел уловить тот самый запах. Не пота, не дешёвых духов, а того, что скрывался под ним. Аромат её густой крови, смешанный с адреналином и гордостью. Именно в этот момент Джунг, отчаянно глотая ледяной воздух и не глядя под ноги, споткнулась о корень.

Девчонка, совершенно не владея своим телом, полетела вперёд, прямо на него. Хисын даже не попытался увернуться. Он просто выставил руки навстречу, приняв её вес. Она врезалась в него грудью, попутно выдохнув глухое «уфф». Парень инстинктивно ухватил её за предплечья, чтобы не дать рухнуть в холодную слякоть. Прикосновение было мимолётным, но ошеломляюще сильным. Сквозь ткань её кожа казалась обжигающе горячей и пугающе хрупкой. Под его пальцами отчётливо пульсировали её тонкие вены и мягкая плоть. Теперь она была так близко, что у него во рту пересохло, а дёсны снова заныли. Хисын смотрел на её макушку, на выбившиеся из хвоста непослушные пряди. От них пахло дешёвым яблочным шампунем и чистым снегом.

Эверли запрокинула голову, и он, наконец, увидел её лицо. Широко распахнутые глаза, полные растерянности, стыда и той самой упрямой злости, что сквозила в её статьях. Голубые, с сероватым отливом. Дурные, но удивительно живые. «Эй!», — выдохнула она, пытаясь вырваться. «Отпусти!», — но его пальцы, казалось, сжались чуть сильнее сами по себе. Сомкнулись ровно настолько, чтобы она почувствовала его силу и осознала свою человеческую слабость. Потом Хисын разжал хватку, оттолкнув её от себя, будто отряхиваясь от чего-то липкого и неприятного.

— «Смотри под ноги, идиотка», — произнёс он плоским и холодным голосом, как лезвие ножа. Эверли тут же отпрыгнула, потирая руки в том месте, куда от вцепился секунду назад. На её бледной от холода коже уже проступали красные пятна от его длинных пальцев. И это интимное зрелище вызвало в нём странное, тёмное удовлетворение. Метка.

— «Лучше бы ты сам смотрел по сторонам! — выпалила она, игнорируя сбитое дыхание. Вот только ярость вновь возвращалась, заполняя собою стыд. — «Стоишь тут как столб, всех загораживаешь!»

«Ах, вот так? Наглая стерва», — подумал Хисын, уже ощущая всем телом, как на дне закипает чистая, знакомая ярость. Она была как глоток крепкого виски — обжигала, но прогоняла оцепенение.

— «Столб», — повторил он медленно с убийственной вежливостью, окидывая её неуклюжее тело взглядом с головы до ног. Взглядом, который высчитывал, анализировал, оценивал. Не как мужчина женщину. Как хищник оценивает возможную добычу. Или...помеху. «Столб, по крайней мере, полезен. Он держит конструкцию. Ты же, судя по всему, неспособна удержать даже собственное тело в вертикальном положении. Жалкое зрелище», — прошипел тот, наблюдая за тем, как её глаза вспыхивают, как сжимаются маленькие кулаки. Её кровь, разгорячённая бегом и гневом, ударила в голову. Запах усилился, стал гуще, слаще. Хисын чуть не зажмурился от этого внезапного наваждения.

— «А ты...ходячее оскорбление для всего живого!», — прошипела она в ответ, подбирая упавшую на землю шапку. — «Иди...иди изображай свою высокомерную мордашку в другом месте!»

Хисын смотрел, как Эви, хромая, пытается догнать ушедшую вперёд группу. Её ноги действительно были...неловкими. Но в этой неловкости была какая-то отчаянная энергия. Она не сдавалась. Даже когда было ясно, что она проиграла. «Дура», — подумал он с привычной презрительной ясностью. Упрямая, наглая, крикливая дура. Её следовало бы придушить просто за этот тон.

Но он не двигался с места. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди других девушек. В ушах всё ещё отдавался стук её сердца. Бум-бум-бум. И вдруг в глубине раздражения и голода шевельнулось щемящее, неудобное понимание. Она была живая. Невыносимо, раздражающе, опасно живая. И почему-то это занимало его мысли куда больше, чем следовало. Он уже собирался раствориться в тени ближайшего здания, чтобы переждать остаток этого фарса, как голос преподавателя пробил ледяной воздух, пронзая барабанные перепонки.

— «Так, тихо, тише!», — орал энтузиаст в спортивном костюме, собирая вокруг себя запыхавшееся, покрасневшее стадо. Хисын стоял в нескольких шагах от других, примерно в полушаге от того, чтобы его тень слилась со стволом дерева. Но он замер. Из любопытства. Из предчувствия. «Молодцы, размялись!», — продолжал педагог, и в его голосе зазвенела та самая фальшивая нота, от которой у Хисына сводило скулы. — «А теперь к важному объявлению! Чтобы сплотить наш дружный коллектив перед зимней сессией, руководство приняло решение возродить прекрасную традицию!»

В животе у Хисына похолодело. Ничего хорошего слово «традиция» в устах людей не сулила. Обычно это означало что-то шумное, бесполезное и сопряжённое с дурацкими ритуалами. «В конце месяца, в канун Хэллоуина», — провозгласил учитель, и в его глазах вспыхнули огоньки радости, — «...в актовом зале состоится бал-маскарад! Объединяющий всех наших замечательных студентов!».

По толпе мгновенно пробежал взрыв неоднородного гула: восторженные вскрики девушек, недовольное бурчание парней, общий гул оживления. Для Хисына это прозвучало как рёв быков, попавших в ловушку. Бал. Маскарад. Слова отскакивали от его сознания, как горох от стены. Он представил себе это: сотни сердец, бьющихся в унисон от возбуждения и страха. Крики, смех, грохот музыки, оглушающий до боли. Запах пота, духов, сладкого алкоголя и горячей крови, бегущей по сосудам так близко... Ад. Персональный, выточенный под него ад.

— «Участие обязательно для всех!», — добил учитель, отчего Хисын мысленно ощутил, как вокруг его свободы с грохотом захлопывается клетка. — «Это не просто вечеринка! Это мероприятие для создания межкурсовых и межфакультетских связей! Пары будут сформированы по жребию! Всё будет случайно! Я не знаю ничего заранее!»

Жребий.

Его холодный и тяжёлый взгляд сам собой пополз по толпе. Он нашёл её. Эверли. Она стояла, всё ещё тяжело дыша, прислонившись к забору. На её лице было написано откровенное и почти животное отвращение. Она слышала. И её это пугало так же, как и его. Эта мысль почему-то не принесла удовлетворения. Лишь новую волну раздражения.

— «Танцевальные пары будут тренироваться вместе в течение двух недель!», — неслось от учителя. — «Расписание тренировок появится завтра! Это шанс проявить себя, ребята! Не упустите его!»

Шанс проявить себя. Хисын почти фыркнул. Шанс для него проявить себя — это разодрать глотку этому болтуну в спортивном костюме и исчезнуть в ночи. Но он не мог. Правила игры были другими. Правила выживания.

Его острый и аналитический мозг уже начал просчитывать ущерб. Две недели. Регулярные, скорее всего вечерние встречи. Близкий контакт. Музыка. И она... Эта девчонка. Вероятность, что их бросят в одну пару, была... высока. Слишком высока. Судьба, ирония, карма — как ни назови эту тупую затею, всё это явно настраивалось против него. Он смотрел, как Эверли, поймав его пристальный взгляд, нахмурилась ещё сильнее и демонстративно отвернулась. Её поза кричала: «Только не это». И он читал в ритме её сердца ту же мысль: «Только не с ним».

«Идеально», — внезапно промелькнуло в голове парня с чёрной иронией. Её неловкость. Её страх прикосновений, который он уловил ещё в тот миг, когда подхватил её тело. Её язвительный рот, который наверняка не замолкнет и на репетициях. И её кровь, которая будет пахнуть так близко под тонким слоем ткани вечернего платья...

Это была пытка. Искусно придуманная, но изощрённая пытка. Преподаватель отпустил их. Толпа стала расходиться. Хисын не двигался. Он смотрел, как она накидывает рюкзак на одно плечо с таким видом, будто только что отделалась от назойливой мухи. Ни тени беспокойства. Ни намёка на осознание катастрофы. Она просто развернулась и пошла прочь куда-то к раздевалке, погружённая в свои, наверняка язвительные, мысли.

Эта её самоуверенность, это слепое убеждение, что правила пишут не для неё, возмутило его до глубины той холодной, мёртвой души, что в нём ещё оставалась. Она думает, что может просто... отказаться? Проигнорировать? Мысль была настолько абсурдной, что даже вызвала у него короткую усмешку. Люди. Они всегда думали, что у них есть выбор. Но в этом её заблуждении таилась и дразнящая возможность. Если она уверена, что избежит этого, то её падение будет болезненнее. Её унижение — слаще.

Идея возникла мгновенно, кристально-ясная и безупречная в своей подлости. Не ждать жребия. Не полагаться на слепую волю людских ритуалов. Взять контроль. Создать ситуацию самому. Пока остальные студенты кучковались, взволнованно обсуждая бал, Хисын бесшумно двинулся не к выходу, а в сторону учителя. Тот, довольный произведённым эффектом, записывал все результаты забега в журнал.

«Пак Сонсэнним», — произнёс Хисын, и его голос, теперь лишённый всякой почтительности, вдруг прозвучал как скрежет льда. Учитель вздрогнул и обернулся.

— «А, Ли Хисын. Что такое?»

Но парень не стал тратить время на прелюдии. Он сделал своё лицо немного напряжённым, чуть более «человеческим». Внутренне корчась от необходимости этой игры, он наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного шёпота, который резал слух и ему самому: «Я хочу попросить об одолжении. По поводу пар для бала». Учитель удивлённо вскинул бровь. Тихий, довольно странный Ли Хисын теперь лично проявлял инициативу? Это было неожиданно. И интересно.

— «Я знаю, что пары будут распределяться по жребию», — продолжил Хисын, тщательно подбирая слова, вплетая в них нужные нити. — «Но есть... одна проблема. С Эверли». Он сделал паузу, дав имени прозвучать с нужной долей неловкости. «Мы...мы были в прошлом семестре в одном проекте. У нас уже есть опыт совместной работы. И», — он чуть помедлил, делая вид, что подбирает выражение, — «у неё есть определённые....сложности. С координацией. И с...принятием новых людей. Психического характера». Он произнёс это сухо, как констатируя диагноз. Учитель только нахмурился, уже представляя себе капризную и довольно проблемную студентку.

— «Я видел, как она бежала сегодня», — добавил Хисын, кивком указав на поле. — «И как упала. Если её случайно определят в пару с кем-то...незнакомым, то это даже может обернуться публичным скандалом. Она может отказаться участвовать, сорвать мероприятие. Или устроить истерику. У неё немного не все дома». Хисын видел, как в глазах учителя мелькает понимание и лёгкая паника. Никто не хочет скандалов на ответственном мероприятии.

«Я, — сказал Хисын, выпрямляясь и принимая вид человека, берущего на себя тяжкий, но необходимый крест, — знаю, как с ней обращаться. Я могу её...контролировать. Объяснить необходимость. Добиться от неё минимальной результативности. Чтобы не позорила факультет. Чтобы не сорвала Ваш бал», — это было гениально. Он не просил для себя. Он предлагал услугу. Избавлял учителя от потенциальной головной боль. Прикрывался заботой о репутации и порядке. И при этом получал именно то, что хотел. Учитель почесал затылок, явно колеблясь между правилами и выдуманной проблемой студентки: «Жребий...это традиция...»

— «Традиция не должна мешать успеху мероприятия, — холодно парировал Хисын. — Это будет тихо. Без лишних вопросов. Просто поставьте нас в списках вместе. Как уже сработавшуюся пару. Никто даже не заметит. Я буду следить за ней, обещаю», — тон Хисына не оставлял сомнений: он не просил, он предлагал разумное решение. И в его ледяной уверенности была сила. Учитель вздохнул, потёр виски, отвечая: «Ладно. Хорошо. Думаю, это разумно. Я внесу вас в список как готовую пару. Только давай без скандалов, Хисын. Держи её в узде».

— «Не сомневайтесь», — ответил Хисын, и в уголке его рта дрогнула не то что усмешка, а тень чего-то хищного. — «Я буду контролировать ситуацию. Полностью». Он кивнул и отвернулся, прежде чем учитель успел что-то добавить. Дело было сделано. Он шёл по пустеющему полю, пока холодный ветер трепал его чёрные волосы. Внутри было тихо и пусто, если не считать тлеющего уголька удовлетворения. Он уже предвкушал момент, когда завтра Джунг наткнётся на списки. Её самоуверенное спокойствие разобьётся о его имя, напечатанное рядом с её. Рядом.

«Думала, проскочишь, глупая?», — мысленно обратился он к её образу. Нет. Ты будешь танцевать. Со мной. Две недели ты будешь чувствовать мои руки на себе. Слышать мои замечания. Я возьму этот твой маленький побег, эту иллюзию контроля, а потом сломаю её. Ты будешь моей проблемой. Моей обязанностью. Моей...добычей. Но уже на законных основаниях. И к концу этого бала, Эверли, ты будешь молиться о том, чтобы я просто отпустил тебя. Но я не отпущу. Ни за что. Фигура парня растворилась в вечерних сумерках. Игра началась. И первый ход он уже сделал.