Юдоль и Смерть

ГЛАВА 6

Когда госпожа и господин Драори въехали ночью в Кридхе и услышали от засечников, что их сын собирается в Белый Замок убивать Хозяина, они спокойно поехали себе дальше в поместье. Энто взрослый, разберется сам.

Через полчаса езды их встретили наконец милые сердцу стены дома, которые они не видели полгода. Рыжие верхушки башенок подсвечивались на фоне утреннего неба, силуэты высоких построек отражались в обледеневшем озере, а вокруг него, помимо черемух, слив и других деревьев, у самого льда расползлись сизо-серые и голубоватые можжевельники, едва ли тронутые снегом.

Госпожа Оливия Драори, высокая худосочная и загорелая настолько, что ее кожа казалась золотисто-коричневой, стояла у самого края прямо над озером, убирая за ухо светлые короткие волосы, торчащие концами в разные стороны. Она казалась молодой для своих лет, с острыми чертами, выделяющимися скулами и карими глазами, строгими, но при этом совершенно спокойными.

Оливия рассматривала можжевельники, ожидая, пока слуги выгрузят вещи из кареты и телег.

— Может выкорчевать их?

Муж ее был еще выше и подтянутее и казался младше на десяток лет, хоть это было не так. С наполовину седыми волосами, таким же загаром и топазовыми сережками в ушах. Лицо его казалось мягким и сглаженными.

— Да зачем? Пусть стоят. Красиво. — Он поправил ее плащ, а потом обернулся к слугам. Те сегодня были не особо расторопны и не достали еще даже и половины мешков.

— Это ты сейчас так говоришь, Рэус, — Оливия поставила руки на пояс и подняла тонкую бровь. — У нас летом из-за них опять по всему угодью змеи поползут. Снова там себе гнезда устроят. Ты помнишь, как прошлым летом Марка по две штуки в день лопатой сек? Столько голов даже при Безумном короле не летело.

Рэус хмыкнул и еще раз задумчиво глянул на можжевельники.

— А еще от них ржавчина идет, — продолжила она. — Помнишь Одхина? Отца Фриски? Мне его жена говорила, что в том году у них слива ржавчиной пошла от можжевельника. Пришлось вообще все сжечь. Ты представляешь, если к нам эта пакость вся перекинется?

— Тогда давай выкорчуем. Они, конечно, красиво выглядят, но если хочешь — уберем. Что вместо них посадим?

Она задумалась. Вдруг послышался позади нее озорной лай. По снегу, прямо через кусты к ним летела радостная белая борзая с серой спинкой и длинной мордой. Подскочила, запрыгала и закрутилась на месте.

— Сидеть! — прикрикнул Рэус, когда та грязными лапами прыгнула на его светло-серый плащ. — Фью! Зюзя! Сидеть, Зюзя.

Та послушно села, все еще радостно гавкая и махая хвостом. Оливия любовно погладила ее, взяв за волосатые щечки и потрепав. У Зюзи только слюни от радости и полетели.

— Чего ты, а? Заждалась нас, Зюзя?! — засмеялась она, дурачась голосом. — Э-эх ты-ы, морда. Совсем тут заскучала. Смотри-ка, какая нечесаная, как шерстью-то обросла. Давно ее на охоту, видимо, не брали.

— Ты на ее лицо глянь, какая там охота... — сморщился Рэус. — Да и кто ж с ней пошел бы, когда меня не было? Энто не ходит, Томас тоже, Морен без меня тоже вряд ли бы пошел. — Он еще раз глянул на довольную борзую, которую Оливия чесала за ухом. — Ну так чего сажать будем, если можжевельник выкорчевывать?

Она разогнулась и вновь обернулась к озеру. Зюзя сразу же забегала вокруг них, скуля, ныряя носом в снег и подбрасывая его. Пышные можжевельники голубой линией пересекали рассветное небо, будто залитое карамелью, возвышались над зеркальным озером, пересеченным полосами наметенного снега, и грелись под ласковыми лучами солнца. Стоило ей только представить пейзаж без этих вечнозеленых растений, как в душе зарождалась необъяснимая тоска. Глухая и тихая.

— Да пусть пока до весны стоят, — махнула Оливия рукой, а потом взглянула на слуг. — Марка! Завтрак-то готов уже или как?! Куда все подевались, а?

Марка, бодрый старичок, поставил мешок на землю и, отряхнув мозолистые руки, подбежал к ним. Отдышался, вытер испачканным рукавом пот с морщинистого красного лица и только затем заговорил.

— Хозяйка, а ибо нас главный погнал. К нам же гости приехали! — Он выпучил глаза и поднял указательный палец, все еще сбивчиво дыша в густую седую бороду. — На карете-та приехали, хозяюшка! На казенной! С тряпичками-то. И один хворой, совсем он лежат.

— Марка, вот ты мне ответь, почему в наше имение неизвестные нам гости приезжают, при этом еще и на карете-то казенной, а мы, хозяева, узнаем это только сейчас? — подняла Оливия брови. — М?

— Вы что ж, хозяйка! — вскинул он руки. — Вы меня как потребовали, так я вама все и ответил сразу! Какой эт с меня спрос-то?

— Да-да. Сразу ответил... — осуждающе взглянула она на него, поджимая губы в недовольной улыбке. — Плут ты, Марка.

— Какой же из меня плут-то, хозяйка! Я все честно! Эт вы не надо на меня попусту клеветать. Плут я...

— Да все, иди-иди, — махнула она рукой. — Скажи, чтоб на гостей тоже завтрак готовили. Где хоть их расположили?

— Дык я откуда знам-то? Я ж ящики таскаю, хозяйка, тружусь, стараюся вот, спину вот ломлю, как грузовая лошадь, из последних силушек-то, ни тело, ни пясти-то свои не пожалел...

— Да иди уже, — удрученно выдохнула она. — Лошадь он грузовая....

— Эй, Марка! — улыбнулся Рэус, поглаживая уставшую жену по спине. — Если пясти отрубить, они уставать-то и не будут! — засмеялся он.

— Ой несмешные у вас шутки-то, хозяин! — заныл тот, почесывая бороду и направляясь обратно к телеге. — Смерть-то все слыхат! Смерть-то рассудит нас потом... — бубнил он, уходя.

— Во бездельник. — фыркнула Оливия, поглядывая на удаляющуюся скрюченную фигуру. — Мне уже успели сказать, что он последние три дня пил и только вчера вернулся. Вот же ж...

— Хорошо, что только три. — Рэус нежно взял ее за руку. — Да что с него, пойдем лучше в дом, надо ведь гостям помочь. Вдруг это наша невестка с кем-то?

Они ступили на белую дорожку из камня и отправились к небольшому входу, у которого суетились слуги. Зюзя побежала за ними, по пути ломая сухие ветки кустов и тихо подвывая.

Имение совсем не обветшало и не испортилось с тех пор, как они покинули его, отправившись на Кайледховы острова. Даже наоборот. Оливия помнила, что одна из стен в коридоре, где они сейчас шли, была сожжена еще с год назад, когда она учила Фриску заклинанию. Оно тогда подожгло картину, пламя перебросилось на лестницу и занавески. Сейчас ни следа от пожара не осталось, а на стене висел новенький гобелен с дамой в мехах. Сколы, царапины, грязь — все это было убрано, заделано и приведено в идеальное состояние.

— Может, почаще будем уезжать, глядишь, Энто тут и восточный корпус закончит, — засмеялась Оливия, поднимаясь по лестнице из темного дуба, лакированной и переливающейся в рассеянных янтарных лучах. — Может, он и можжевельники выкорчует, и придумает, что вместо них посадить.

— Да сдались они тебе?

— А ты представь, когда ребенок родится. Вот змея его укусит, кто будет виноват?

— Недоглядевший за ним слуга.

— Нет, — она высоко подняла брови. — Можжевельники.

Рэус бросил на нее скептичный взгляд.

В одном из коридоров им удалось поймать помощницу управляющей. Та повела их в гранатовую комнату, названную так из-за ярко-красной стены и такой же обивки стульев, дивана и пуфиков. По пути девушка протараторила все, что успела узнать сама, мол, гости знакомы с Магдалиной, что один из них ранен, а у второй она приметила кольцо с топазом. Добавила еще, что паника в городе поутихла, и что кухарка, только что вернувшаяся оттуда, сказала, мол, народ расходится, и личные гвардейцы главы ой как посвирепствовали.

Когда они зашли в комнату, первое, что Оливия почувствовала, была муть, словно заполнившую воздух. Масляные пятна, что расплывались по черной воде. Однако стоило моргнуть, проглотить вдруг ставшую вязкой слюну, и это пугающее чувство начало ослабевать. Взглянув на лицо мужа, она поняла, что тот ощутил то же самое. Силу Юдоли. Один из гостей определенно был Наследником.

Оливия невольно шагнула назад, прижимаясь к плечу Рэуса, и подняла взгляд на юношу. Полностью черные глаза и волосы, прямо как у Магды, говорили сами за себя. Не могло быть и сомнений. Это Наследник.

— Доброе утро. Рады приветствовать вас, — вежливо поклонился Рэус. — Мы хозяева имения. Я — Рэус Драори, а это моя жена Оливия. Просим прощения, что приходится встречать вас в дорожных нарядах, мы только прибыли из дальнего путешествия, и как узнали, что вы здесь, поспешили встретить и помочь. Нам передали, что вы ранены, потому мы решили, что дело не терпит отлагательств.

Кан сидел на диване, прикрыв глаза и тяжело дыша. Он даже не был в силах поднять на Рэуса взгляд и не смог уследить и за половиной его слов. Как только пережитый кошмар наедине со своей Силой и опьянение от поцелуя с Анам испарились, боль вернулась, и он почувствовал ее в полной мере. Ломило не только переломанную капканом ногу, но и весь бок, который так и не успел зажить после обезумевшей души матери.

Анам, руки которой испачкались в крови, вскочила с дивана, поклонилась хозяевам и подняла на них взволнованный взгляд.

— Доброе утро. Меня зовут Анам Йола. А это Иоканаан... брат Магды. Магда тоже в городе, и мы были в ратуше, она распереживалась, а потом...

— Погодите, Анам. — вежливо приостановил ее Рэус. — Она сейчас с Энто?

— Да.

— Тогда с ней точно все хорошо. — мягко улыбнулся он, а потом перевел взгляд на Кана. — Вы позволите моей жене помочь вам? Она хороша в лекарском деле.

— Да! Прошу вас. — ответила за него Анам. — Пожалуйста.

— Я понял, — кивнул Рэус и взглянул на Оливию. — Справишься тут, дорогая?

— Само собой.

— Тогда мы не будем мешать, — улыбнулся он, возвращая взгляд к Анам. — Пройдемте со мной, леди Йола. Заодно расскажете мне, что произошло.

Анам тревожно посмотрела на Кана.

— Кан, — шепнула она. — Я вернусь, как только госпожа Драори закончит. Все будет хорошо.

Он слегка кивнул, прикрыв помутневшие глаза. Кан чувствовал, что Юдоли снятся кошмары, что Сила ее все гаснет, и все дальше утаскивает ее непостижимый морок. Она словно потухала, умирала. И он вместе с ней.

Ему слышалась колыбельная матери, полушепотом, ласковая и отчего-то траурная на фоне тишины. За жизнь он почти никогда не вспоминал о маме, даже в самые тяжелые и невыносимые моменты, но именно сейчас ее колыбельная зазвучала четко, и голос ее лег на угасающий свет Юдоли.

Рэус вывел Анам и закрыл дверь. Госпожа Оливия, не став терять время, присела возле Кана и приложила холодную руку к его лбу, горячему и мокрому. Ее напрягало все: и этот совершенно нездоровый цвет лица, и взгляд, теряющий ясность, дробное дыхание, и кровь, и дрожь, и все признаки наступающей тяжелой горячки. Теплая магия, текущая от ее сердца по венам, собралась сначала в ладони, запуталась в пальцах, а потом стекла через касание к Кану, осторожно пытаясь дотронуться до воспаленного разума, который сжигала Сила Юдоли. Затем успокоить мысли, стечь по глотке, пролиться в легкие, чтобы омыть собою изнутри, ласковым бархатом, маревом. И наконец найти то, что было повреждено.

Магия Оливии вдруг изменилась.

Боль. Каждый нерв в его теле словно накалился и вспыхнул. Кан резко дернулся и попытался отстраниться, зашипел и закашлял. Вцепился ногтями в сидушку и распахнул глаза, ловя на себе взгляд испуганных карих глаз Оливии, сидящей напротив и не убирающей руку от его лба.

— Тихо-тихо, — прошептала она. — Больно, да? Я знаю. Потерпи.

Бок окончательно онемел вместе с половиной легких. Из глаз словно посыпались искры, а сознание начало проваливаться во тьму.

Юдоли снились кошмары. Она хотела ему что-то сказать, но Ее слова похоронило забвение.

— Иоканаан? — Оливия прижала к себе его холодное тело, следя за каждым ударом сердца и добавляя в биение магии.

Дыхание начало выравниваться.

— Во-от... вот так. Хорошо, — медленно прошептала Оливия, поглаживая его второй рукой по спине. — Теперь все хорошо.

Он жалобно уткнулся носом в ее плечо, чувствуя, как мокрый мех липнет к лицу, попадает на язык, как ее холодные руки касаются его груди, как все кололо и жгло. Он еще долго смотрел, как расплывался медовый свет, падающий на ее светлые волосы, на деревянные полы и на красный ковер, как он колебался и смазывался из-за слез в глазах. Слушал сердце, начинающее звучать то быстрее, то медленнее, и наконец возвращающее ритм.

— Прости, — тихо сказала Оливия, тяжело дыша. — Некоторые твои ребра начали неправильно срастаться, поэтому мне пришлось сломать их, чтобы срастить заново... На этот раз уже правильно. И еще сами легкие не могли зажить до конца, из-за чего кровь попала внутрь, то есть в пространство рядом с ними. И еще... неважно. — Оливия погладила его по плечу. — Сейчас уже неважно. Главное, что сейчас все хорошо. Мне только нужно осмотреть еще твою ногу.

— У вас е...есть, — почти неслышно прошептал он, — ...корень розоглазки?

Оливия тут же нахмурилась

— Не нужно тебе это. — она аккуратно отодвинула его безвольное тело и заглянула в черные глаза. — Твой мозг и так похож на проеденный тлей листик. Ты ведь знаешь, как розоглазка влияет на разум?

Кан нервно улыбнулся, а потом совсем слабо и хрипло засмеялся. Взгляд Оливии в мгновение наполнился горечью и жалостью к этому мальчишке. Она знала, какое бесчисленное количество судеб сгубила эта проклятая Сила.

— Сила Хозяина пришла к тебе внезапно, да?

— П-просто не повезло. — шепнул Кан и смех его вдруг медленно затих.

Сначала он даже не понял, почему замолчал, и отчего эта фраза внезапно заставила мир вокруг него остановиться.

Не повезло! Эти слова проскочили сквозь разум, словно молния. Сверкнули и закрутились, повторяясь и повторяясь.

Не повезло. Он — не Наследник. Не был им изначально, иначе Сила не разъедала бы его мозг так быстро. Авин. Точно! Вот, кто должен был быть следующим Хозяином.

Не повезло... Авин умер! В тот момент, как Авин умер, вся Сила, что переходила в его подготовленное тело, резко ушла в Кана. А Кан не был готов.

Это осознание расставило все по местам. Кан со злостью нахмурился, а потом сжал губы, закусил их, чувствуя, как щемит от страха сердце.

— Я не смогу вылечить твой разум, Иоканаан, — серьезно сказала Оливия, приподнимая штанину и прикладывая руку к кровоточащей ноге. — Но я знаю, что среди Аонархов было много тех, кто даже несмотря на резко пришедшую Силу до последнего оставались людьми. Тебе просто нужно быть сильнее.

—С-сильнее Юдоли? — Он закашлял. — К-как? Я...

— Нет, — мотнула она головой. — Сильнее самого себя. Просто сильнее того себя, что позволял разуму превращаться в требуху. Ты... это просто ужасно. Видел бы ты... Ох, не позволяй себе больше такого, хорошо?

Он несколько секунд смотрел на ее уставшее лицо, покрывшееся потом, а затем слабо улыбнулся, заставляя себя поверить в ее слова. А иного выхода у него и не было.

— К тому же, ты скоро станешь дядей, — вдруг усмехнулась Оливия. — Какой же ты пример подашь своему племяннику?

Кан не сразу понял, о чем она, и только потом вспомнил разговор с Анам на площади. Уж чего-чего, а пополнения в их семейке он точно не ожидал и все еще не мог до конца принять эту мысль.

— Тебя Лина на свадьбу-то приглашала? — Оливия поймала все такой же недоуменный взгляд. — Нам Энто писал, что они свадьбу играть будут. Если бы не это, мы бы с поездки и не вернулись. — Она устало вздохнула. — Знаешь, как на Кайледховых островах хорошо было? Такие виды там, и так тепло, что можно в одном платье ходить, даже без накидки...

Заметив, что разговоры отвлекают его от боли, она все рассказывала и рассказывала про дивные острова, неспешно сращивая кость в ноге.

С того момента как Анам вышла от Кана, она не могла унять тревогу и постоянно думала вернуться. Однако пока она смывала кровь и переодевалась в чистое, волнение утихло.

Рэус встретил ее в коридоре. За это время он тоже привел себя в порядок. В выходном костюме он выглядел элегантно, и голубые глаза его смотрели горделиво и строго, несмотря на легкую полуулыбку. Лишь взглянув на него, Анам сразу почувствовала себя не на своем месте. Что деревенская девчонка забыла в компании такого господина?

— Вы упоминали, что ваша фамилия Йола. Я прав? — спросил он и, дождавшись ее скромного кивка, продолжил: — Как звали вашу мать? Случайно ли, не Лаидир?

— Вы знали ее?

Они уже несколько минут шли по коридору до столовой комнаты в сопровождении пары молодых служанок.

— Боюсь, лично мне не довелось ее видеть. — Он шагал размеренно и неспешно, держа руки за спиной. — Я только знаю, что она была последней из Йола. И слышал чудную легенду, что она влюбилась в Дитя Смерти и ушла за ним в далекие края, а тот, когда ответил любовью, забрал ее душу к своей Матери.

— И правда чудная легенда, — прошептала Анам, не поднимая глаз. — Мама умерла, еще когда мне было семь. От болезни.

— Мои соболезнования.

— Она была очень счастливой.

«Наверное, даже слишком», — промелькнуло в ее голове, но она промолчала, тут же разозлившись на себя за эту мысль. Мама до самой смерти жила в иллюзии, которую для них создавал отец, а когда умерла, то весь обман распался, оставив Анам один на один в этом кошмаре.

— Знаете, Анам, бывает, мир так интересно переплетает случайности, — улыбнулся Рэус, продолжив разговор после затянувшейся паузы. — Кто бы знал, что одна из Йола приведет сюда, в Кридхе, Наследника.

Она вскинула на него недоуменный взгляд.

— Вы не слышали эту историю? — удивился он. — Около четырехсот лет назад Наследник выкрал одну из Йола прямо с ее свадьбы. После этого род Йола проклял Аонархов и долгое время сторонился их, как звери огня. А теперь вы сами привели одного из них сюда. Могу предположить, украли его в отместку из Белого Замка? — Рэус весело засмеялся. — Не обессудьте, это всего лишь шутка.

Анам улыбнулась.

— Если я у кого-то и выкрала его, то только у Смерти. Мне он тут... нужнее. — она отвела смущенный взгляд и поспешила перевести тему: — Вы так хорошо знаете историю, господин Рэус.

— О-ох, это да, — кивнул он. — Я отдаю ей каждую свою свободную минутку. История — моя поверенная, моя фаворитка, моя любовница. Только прошу вас, не говорите об этом моей жене. Нам же не хочется, чтобы моя личная библиотека внезапно сгорела?

— Думаю, что не хочется.

— Как я рад, что наши желания схожи!

На другом конце коридора вдруг появился слуга. Он спешно подошел, поклонился и, не сдержавшись, весело улыбнулся.

— Господин Рэус, там господин Энто с госпожой Магдалиной прибыли!

— Ну вот и вся семья и в сборе!

***

Лерий отчетливо помнил, как из чащи темного леса раздался душераздирающий нечеловеческий визг. Он тогда невольно схватился за плечо Карая и поднял взгляд в непроглядную хвойную тьму спутанных веток и покосившихся стволов. Не прошло и пары секунд, как нечто черным пятном выскочило из леса, метнулось к козлам повозки, пугая коня и вмиг сшибая старичка на землю. Тот даже не успел вскрикнуть, как его кровь брызнула во все стороны, как существо пробило ему грудную клетку, выдрало сердце и стало пожирать его, жевать и чавкать.

Когти. Вытянутая пасть. Остервенелый плотоядный взгляд. Это обезумевшая душа, обнаженная, озверевшая, обросшая человеческим телом, жадно лакомилась еще бьющемся сердцем.

Карай действовал быстрее, чем думал. Схватил Лерия за грудки, стащил, достал нефритовый кинжал и рванул, куда глаза глядят. Бежать. Пусть ветки царапают лицо. Вперед. Пусть спотыкаются о корни, о шишки, пусть бьются о коряги стопы. По снегу и грязи. Лишь бы спастись. И вспорхнули с веток взбудораженные шумом птицы. Закричали. Полетели над темными верхушками елей. Карай не отпускал Лерия, даже когда тот падал, дергал его на себя, заставляя подняться, и тянул дальше.

Все происходило так быстро, что у него не было и секунды, чтобы понять, что бегство — такой же путь к смерти. Что оно бесполезно. От обезумевшей души не убежать. Не спастись. И хоть он держал в руках кинжал, сжимал его так сильно, что белели костяшки, Карай знал, что просто-напросто не успеет им воспользоваться.

Существо дожрало сердце. Скинуло на землю изрезанное старое тело. Вздернуло немые глаза. Сглотнуло. Вдруг задрожало и резко дернулось с места. Поскакало, сгибаясь, отталкиваясь от земли руками, переросшими из мяса и костей в кривые, но до жути острые когти.

Лерий слышал, с какой неимоверной скоростью оно приближалось, сшибая ветви и ломая деревья. Обернулся, увидел черный размытый силуэт, летящий к ним, и дернул Карая, отталкиваясь назад. Душа успела полоснуть Лерия по руке. Карай вскинул кинжал, отрезая когти со второй и не давая ей порезать еще и грудь. Лерий упал. Вскрикнул и скорчился. Карай встал перед ним, выставил кинжал и увидел растянутые вниз глазницы, настолько запавшие, что маленькие глазные яблоки совсем провалились внутрь перекошенного черепа.

Но внезапно Лерий услышал уже другой крик и увидел фигуры. Проследил ошеломленным взглядом, как голова этой твари с легкостью отлетела, отрезанная светящейся косой. Затем прислушался к разговору сквозь громкий стук сердца в ушах, до сих пор не веря собственным глазам.

Лерий узнал этот голос. И эти волосы. И когда она обернулась, наконец увидел ее лицо, забрызганное темной кровью. Это была Саломея. Мея. Его младшая сестра. Та самая, что скрывалась в Храме, боялась каждого шороха и пряталась за спиной Кана белой тенью. А теперь она стояла перед ним вся в крови обезумевшей души, которой только что срубила голову. И смотрела на него сверху вниз без капли страха и неуверенности. Лерий даже подумал на секунду, что это сама Смерть пришла за ним в таком виде, приняв обличье сестры, но Мея вдруг вскинула брови и совсем по-человечески ошарашенно распахнула глаза.

— Аврелий? — и голос ее был совсем человеческий, наполненный искренними эмоциями. И никакая это не Смерть.

— С... Са-саломея?

Мея резко обернулась к Джону, всовывая ему в руки косу и намереваясь что-то сказать, вздыхая, но тут же давясь своим же вдохом. Понадобилось пара секунд, чтобы взять себя в руки и заговорить.

— Джон! — Она еще больше вытаращила глаза. — Джон, это Лерий! Это Ле-ерий. Это брат мой. Это... — она осеклась и снова вскинула на него взгляд, будто проверяя, точно ли глаза ее не обманули. — Да! Да, это Лерий.

— Я понял. — Джон растворил косу в воздухе, затем шагнул к нему и присел, внимательно рассматривая.

Душа Лерия выглядела совсем слабо и едва светилась. Одно предплечье было замотано бинтами, другое только что ранила душа. Одежда и белые волосы испачкались в земле и крови. И все бы ничего, можно вылечить, отмыть, однако Джону не давала покоя одна вещь. Настолько, что он даже растерялся. Все это время немигающий взгляд Смерти неподвижно следил за этим едва живым мальчишкой. Джон никогда еще не чувствовал, чтобы Смерть хоть на кого-либо смотрела именно так, и он впервые за триста лет не мог распознать, что это значит. Вдруг стало не по себе.

Мея нахмурилась, опустилась рядом с замешкавшимся Джоном на корточки, повторяя его позу, и мягко пихнула его локтем в бок.

— Ты чего так смотришь? Я же говорю, это Лерий, — голос ее прозвучал непонимающе. — Он мой брат. Ему... помочь нужно. Ты же сможешь, да?

— Я... да, смогу, — ответил Джон. — Отнесем его в комнату и там обработаем и перевяжем рану.

— Ну вот! Видишь, Лерий, сейчас Джон все решит, — улыбнулась Мея брату. — Да ты и правда жив-живехонек! Ты как тут оказался-то? Ты Кана видел где-нибудь? Тебя куда сначала перебросило? Эм-м, Джон, — она обернулась к нему. — Он же тогда тоже в Храме был, ты помнишь? Его тоже перебросило.

— Да-да. Помню. — Джон вытянул руки, чтобы подтащить к себе Лерия, но Карай внезапно наставил на них кинжал, поднимая враждебный взгляд и сбивчиво дыша.

Тьма. Вот, что Карай видел в Джоне. Настолько черная, что его попросту начинало выворачивать. Стоило посмотреть на это дольше пары секунд, как неестественный холод в мгновение окутывал с ног до головы. Чернота внутри Джона казалась во много раз страшнее той, что исходила от Мэлани. Карай будто задыхался, не мог выдавить из себя и слова и только сильнее сжимал кинжал, чувствуя, как слезятся глаза.

— Джон. А чего это он делает? — Мея грозно опустила брови, смотря на Карая. — Ты чего за кинжал-то схватился? Ты вообще кто такой, а?

Лерий подался вперед, тихо шипя от боли, и схватил дрожащую ладонь Карая.

— О-опуст... — едва слышно шепнул он, чувствуя, как все перед глазами закружилось. — Оп-пусти. Карай... опус-сти.

Сердце Меи сжалось от жалости. Настолько, что она уже будто физически почувствовала, как то обливалось кровью. Аврелий. Старший брат, который, как ей казалось, всю жизнь ненавидел ее. Она не знала, почему, просто думала, что он вот такой и есть — черствый и холодный человек. Куда же ему было до ее пламенной страсти и преданности Кану? Но вот он плакал. И она впервые видела, как из его глаз текут слезы.

— Мы только поможем, — спокойно сказал Джон. — Лерий, да? Я вам не наврежу.

В глазах Лерия потемнело. Рука его подогнулась, он опустился на землю, чувствуя, как щека коснулась холодного талого снега с землей, и пол-лица его погрузилась будто в ил, в глину, и это грязное месиво размазалось по белой коже. Он закрыл глаза. Запах крови забил нос, а ее металлический вкус обжег язык и губы. Безвольное тело, припавшее к мерзлой земле, теперь окончательно его не слушалось.

Карай выронил кинжал. Бросился к Лерию, с ужасом обхватил его плечи и перевернул. Хотел нащупать пульс, но Мея, вдруг разозлившись, схватила Карая за воротник. Тот потянулся к кинжалу, но Мея оттолкнула оружие в кусты.

— Ты! Да я тебя здесь, рядом с обезумевшей душой, похороню, если ты что-то с ним сделаешь! — вскрикнула она остервенело. — Да что ты... Ты не лезь! Услышал меня?!

Джон в это время спокойно поднял на руки Лерия, краем глаза замечая на шее полосу от удушья, а затем обращая внимания на восточные одежды и украшения Карая. Теперь все становилось куда понятнее.

— Мея, отпусти его, — голос Джона прозвучал устало. — Ты Последователь, да?

Карай вскинул на него удивленный взгляд.

— Из какой ты семьи? Как тебя зовут? — продолжил Джон, но ответа он так и не услышал. — Ну? Я тебя не съем.

— Карай Тэнма.

— А-а-а... Тэнма. Ну, прекрасно, — улыбнулся он совсем невесело и поудобнее перехватил Лерия, чтобы не задеть его поврежденную руку. — Что ж, если можешь идти, то вставай и пойдем. И не забудь кинжал, который Мея выкинула в кусты. Он очень ценный. И да, не думаю, что стоит это даже упоминать, Карай, но если ты что-то вытворишь, то твоя жизнь окажется несчастной и очень короткой.

— Вот-вот, — поддакнула Мея. — Понял? Очень и очень короткой.

До деревни они дошли в молчании. Только Джон иногда перебрасывался парой слов с Меей, но разговор их тут же затихал. Она тревожилась. Постоянно посматривала на Лерия. Предложила разместить его в своей комнате, затем несколько раз спрашивала у Джона, все ли будет в порядке с его рукой, попросила перебинтовать и второе предплечье, на котором была глубокая рана, оставленная гончей, и даже самостоятельно резала ткань, пускай и немного криво. Затем смазывала ее лечебным настоем, который наспех приготовил Джон, и помогла отмыть исхудавшее лицо брата. Карай и хотел бы помочь, но Мея так оскалилась на него и отправила в угол, что тот больше не посмел ничего сказать. Он все еще не мог отойти от произошедшего. Это ощущение Смерти, дышащей в ухо, никуда не ушло. Этот искореженный черный силуэт обезумевшей души — Карай не видел ничего страшнее. Ему казалось, что пролетевшая перед глазами жизнь никак не может остановиться.

Джон, все-таки сжалившись, дал ему успокоительных трав. Уже позже, когда он отправился за очередной душой, то заставил Карая уйти в соседнюю комнату, чтобы тот хоть немного отдохнул и пришел в себя.

Мея не спала. Попросту не смогла заснуть. Сидела на кровати рядом со спящим Лерием и складывала крошечный колодец из палочек, взятых из набора целебных растений Джона.

На протяжении всего утра она то и дело возвращала взгляд к лицу брата с осознанием, что ни разу не видела, как тот спит, и не понимая, как это беспомощное создание когда-то могло ее пугать. С удивлением задумывалась, что никогда еще не была так сильно рада его видеть. Да, они постоянно ругались, и да, она могла его проклясть и сотни раз пожелать смерти, и она делала это с чистым сердцем, но через мгновение уже обо всем забывала. И как только чувства ее остывали, то так же честно говорила она и о любви, как о ненависти секунду назад. Для нее не было противоречием сочетать эти чувства к одному и тому же человеку. Для Меи было противоречием разграничивать их.

А ведь они когда-то дружили. Мея плохо помнила, но в самом детстве Лерий часто проводил с ними время вместо мамы, которая в последние годы совсем захворала. Сам еще маленький, но уже тогда хмурый и неразговорчивый, он показывал Мее книги и разные красивые картинки в них. Очень злился, когда она разрисовывала страницы. Сейчас эти воспоминания казались ей ненастоящими. Слишком много времени утекло.

Пока он все не просыпался, Мея то посильнее укрывала его, чтобы не замерз, то, наоборот, приспускала одеяло, думая, что ему, может быть, стало жарко. Задернула окошко, решив, что солнечный свет может помешать, а потом убрала занавеску, подумав, что, наоборот, ему будет приятно открыть глаза и увидеть яркое ласкающее солнце. Затем она снова села на кровать у его ног, сломала колодец и начала собирать по третьему кругу. Думала, с чего начать их разговор, очень хотела рассказать о празднике синицы, о танцах и хороводах. Ей о столь многом хотелось поговорить, так было невтерпеж узнать, где он был все это время и что делал. Видел ли еще кого-нибудь? Видел ли Кана?

Лерий тяжело выдохнул и приоткрыл сонные глаза. Мея сразу затаила дыхание и теперь смотрела на него с любопытством, тут же забыв про колодец и едва сдержав сияющую улыбку. Глаза ее горели, и вся она замерла, затаилась, словно спичка, готовая вот-вот вспыхнуть и осветить все вокруг.

Лерий молчал. Чувствовал ставшие уже совсем привычными головокружение, тошноту и боль. Мысли собирались потихоньку. «Руки: свет и соль. Губы: смоль и кровь». Почему-то сейчас оно крутилось в голове куда громче, чем раньше, но уже не вызывало эмоций. Он просто не мог да и не хотел заставлять себя шевелиться. Только смотрел в глаза сестры и молчал.

Он наконец нашел ее. И вот она сидела перед ним со спутанными волосами, синяками под глазами, одетая в какую-то серую рубаху, мужские порты и коричневый зипун. И на лице ее, вдруг зарумянившемся, пестрым отпечатком легла ребяческая радость, совсем бесхитростная и чистая. И взгляд ее черных глаз так преданно и ласково оглаживал его и словно обнимал. А он молчал. И в тяжелой груди с каждым мгновением все больше разливалась гадкая тоска.

Когда-то он уже оставил ее. Ее ноги разодрали псины, а он даже побоялся прийти к ней и, что тогда, что сейчас, не смог подобрать подходящих слов. Он ненавидел себя и столько лет копил внутри вину. Носил ее, а та тянула плечи, разъедала с годами сердце, как поганая плесень, мерзкая, серая.

— Ты... чего? — Мея на миг потеряла улыбку. — Ты настолько сильно не хотел меня видеть, что теперь и разговаривать не будешь? Нет, ну ты и... Ну нет! — Она не смогла на него разозлиться и лишь больше заволновалась. — Ну и что ты, теперь вечно молчать будешь? Я же тебе ничего плохого не сделала. Ну да, когда последний раз мы виделись, я тебя ударить пыталась, но не ударила же! — она насупилась. — Ну что с тобой? Чего молчишь?

Он почувствовал, как сердце забилось еще мучительней. Медленно перевел блеклый взгляд на неподвижно лежащие перемотанные руки. Отчего же было так стыдно смотреть на ее добрую улыбку?

— Ле-е-е-ери-и-ий! — крикнула Мея ему прямо в ухо, а потом резво отстранилась. — Хватит притворяться, что не слышишь меня. Это некрасиво.

Лерий почувствовал, как защипало в глазах. Попытался собраться, чтобы ответить ей как можно более весело, но голос прозвучал совсем сипло.

— Все хорошо.

— Вообще-то, не особо! Тебя же там, в лесу, душа поранила. А, и еще от гончих рана была. И на шее... — Она вдруг сжала кулаки и смущенно приподняла плечи. — Я на самом деле переживала очень. За всех вас. Очень-очень сильно. Я, конечно, знала, что вы все живы, но я...

Она соврала. Конечно, она не была в этом уверена и постоянно сомневалась, с ужасом ловя себя на этих мыслях. Но появление Лерия словно доказало ей, что все хорошо, что она была права, что не зря держалась до последнего за эту надежду. Живой. Живехонький. И сидит тут, прямо перед ней.

— Спасибо, что ты жив, — заплакала она. — Я так рада... — Она шмыгнула носом, утирая его рукавом. — Я на озере очнулась, представляешь? Прям в нем, на берегу. И на меня гончие напали. То есть, я уже не в озере была, а бежала. И тут Джон появился и спас меня. Он их всех порезал. Прям вот так — раз, раз! — она замахала рукой. — А я ногу подвернула, и он меня нес. А потом мы в деревне кушали. И еще пошли на праздник синицы, и у меня... Ой, он же мне дудочку подарил! Сейчас!

Она спрыгнула с кровати, все еще всхлипывая, подбежала к столу и взяла свирель. Вернулась, села обратно и показала Лерию.

— Вот. Тут веревочка синяя красивая. И я видела, как Джон души забирал. А еще я танцевала. И кулачки. Ой! — Она засмеялась сквозь слезы. — Ты знаешь, как в кулачки играть? Это весело очень, правда. Я сама еще не очень знаю, но тебя научу.

Лерий тогда так и не смог ей ничего ответить, только думал, как этому подвижному лицу шла радостная и искрящаяся улыбка, и долго еще не мог поверить, что Мея перед ним — настоящая. Жалел, что не смог рассказать, как искал ее, как душа его все это время не была на месте, и как он ее, непоседливую милую сестру все-таки любил.

Через пару часов вернулся Джон и позвал всех на поздний завтрак. Уже в коридоре Карай спросил Лерия, все ли хорошо, и тот кивнул.

На улице, во дворе под окнами, бегали тепло одетые ребята и играли в снежки. Громко что-то кричали, смеялись и пытались слепить высокую крепость, которую уже не раз атаковала соседская малышня с палками да метлами. Проходили иногда мимо забора и взрослые, угрюмые из-за наступивших заморозков. Что-то бубнили, таща на санях укрытое сено и бревна. Бабы кутались в шушуны и тулупы, обматывались шалями и серыми пушистыми платками.

Сегодня утром село окончательно опустело от гостей. И если еще три дня назад свободных комнат просто не было, и люди были готовы ночевать даже в сенях, чтобы повеселиться на празднике, то теперь все разъехались, и дом снова стал тихим и безлюдным. Первый этаж, где ранее стояла куча столов для приезжих, теперь казался без них совсем одиноким. Остался только один у окна, немного замызганный и поцарапанный, за который хозяин и усадил последних гостей.

В теплом доме пахло кашей, дымом и сладким пивом. Мужичок уже с утра выпил целую кружку, отмечая достроенный вчера сарай и огромный мешок монет, заработанный всего за пару ночей. Хозяюшка хлопотала на кухне, а потом, вынеся гостям завтрак, осталась сидеть с ними же. Пухленькая, розовощекая, в ярко-красном платке и с торчащими из-под него слипшимися волосами. Ей явно перевалило за сорок, и кожа ее за года вся покрылась пятнами от солнца и мелкими рубцами. Она постоянно смеялась, охала и вздыхала, то и дело махая рукой, будто отгоняя от себя мошкару.

— А оно вона как! — разразилась она хохотом на весь дом, что даже ее муж где-то на втором этаже невольно дернулся. — Ну синица! Как дивно Анюшка отплясала-то! Колико хорошо, так ей староста и кожух подарит-то.

— Да, очень хорошо, — улыбнулся Джон. — Давно я не видел, чтобы синица так красиво плясала.

— Да ну эт вы уж ей подольщаете, — фыркнула хозяюшка. — Девка молодцом, но не настолько. Говорят, самая красивая плясала, когда беда пришла, когда вся деревеня погорела, еще лет триста назад. Убо красиво слишком плясала, вот Гах и наказал.

— Гах? — удивилась Мея, кусая ломоть свежего хлеба. — Это еще один придуманный бог какой-то?

— Молвят, Гах в праздники летает. — Ее голос впервые за все время затих. — Знашь, когда на празднество приходишь, и когда дух перехватывает так, что не вздохнешь от щастия, то это Гах так балуется, это он так лукавит. Вот однажды от синицы люди так обомлели, полюбили ее, что Гах разозлился на них и большую беду навлек, пожег все. Все-е-е пожег.

— А может, это просто случайность. — Голос Джона прозвучал сухо. — Не было никакого Гаха. Может, просто случайно ленты костюма задели пламя.

— Ох, незрелый ты еще, юнец, — расхохоталась она. — Случайно! Да где ж на земле этой ты случайности вида-ал? О-ой, ну выдумщик!

— Женушка! — выглянул с лестницы захмелевший мужичок. — А, женушка? Ты долго-то там еще лясы точить будешь?

— О-ох! — Она поднялась, отряхивая замасленное платье и бубня: — Сам с утра пьет-та... Все пьет и пьет! — Она махнула в его сторону рукой. — И пусть его! А я работать пойду. Ибо печь меня ждать не будет. А вы не вставайте. Вон, животы набивайте.

Тяжелой походкой она пересекла комнату, вскинула фигу в сторону лестницы и, зайдя в кухню, громко хлопнула за собою дверью. Карай проводил ее взглядом, затем случайно перевел его на Джона и тут же резко опустил. Он все никак не мог привыкнуть к этой ужасающей мгле, будто разливающейся от его сердца. В отличие от Мэлани Джонатан то ли плохо прятал Силу Смерти, то ли и не пытался ее скрыть.

— Джон, — вдруг сказала Мея, злорадно улыбаясь и подражая говору хозяйки, — а ты юнец еще незрелый. Ну выдумщик!

— Это называется молод и горяч, Мея, а не незрелый юнец.

Она рассмеялась. Лерий, кажется, вообще не слышал их разговора. Сидел, не двигаясь и даже не притрагиваясь к ложке. Как и Карай. И только Мея, доевшая свою порцию, уже взялась за кашу Джона, совсем забыв спросить у него, будет ли он ее есть.

— Значит так. — начал Джон, смягчая тон улыбкой. — Тебя, Лерий, тоже перекинуло в другое место после того, что произошло в Храме?

Тот не сразу, но медленно кивнул.

— Кстати! — Мея подалась к брату, тыча пальцем на Джона. — Джон тоже тогда был там! Я видела, как он косой снес голову душе.

Лерий вздрогнул и взглянул на нее белесыми покрасневшими глазами.

— Маме?

— Ну, ее обезумевшей душе. Представляешь?

— Уже неважно, — перебил их Джон. — Сейчас нужно определиться, что будем делать дальше. Вам куда надо?

Лерий помрачнел. Куда ему надо? Он не знал. Стоило хотя бы начать об этом размышлять, как мысли начинало затягивать в давящую и непроглядную глубину, куда-то, где не было слышно ни веселых криков за окном, ни шума хозяюшки с кухни, ни собственного стесненного дыхания. Куда ему надо? Поначалу он просто хотел увидеть хоть кого-то из своей семьи, прежде чем Смерть бы забрала его. Но теперь, когда, наконец, встретил, то не мог вымолвить и одного теплого слова. Куда же ему надо было? Куда?

— А пускай Лерий с нами в Марбх поедет, — махнула Мея ложкой, а потом взглянула на брата. — Марбх же как раз по пути к Белому Замку. Может, к тому моменту Кан как раз Хозяина и прикончит, а ты спокойно вернешься домой, к Фрейе, и будешь до скончания веков посиживать в своем любимом птичьем кабинете.

Лерий неверяще посмотрел на нее. Вот так просто?.. Как до мурашек просто она произносила все эти слова, о которых ему было даже невозможно помыслить. Убить Хозяина, вернуться домой к Фрейе, пережить эту зиму. Если бы она только знала.

— А ты чего не ешь, кстати? — наконец заметила сестра. — И ты тоже. Вы чего? Вам невкусно, что ли? Вы сначала попробуйте, а потом уже говорите, что невкусно. Бьюсь об заклад, языки проглотите!

— Мея, ты где такого понахваталась? — удивился Джон. — У деревенских?

Она только хитро улыбнулась в ответ.

— Прошу... прощения, — вдруг подал голос Карай. — Почему именно в Марбх?

— Точно, — вспомнил Джон. — Сейчас у вас с этим совсем все худо, да? Мне говорили, что в Марбхе за каждым из вас теперь следят во все очи и в храмы перестали пускать. Доходили даже слухи, что Служители Смерти из вас врагов народа пытаются сделать, будто вы на ушко императору разные мыслишки нашептываете. Страшно в Марбх соваться, да? — он засмеялся.

— Я... — Карай растерялся. — Эм...

— Ой, да не робей ты так, я же не Служитель. Самой Смерти все равно, кто ты, и политика ей уж точно не интересна. Собственно, как и мне. Я по этой земле за другим хожу.

Мея в это время придвинулась к Лерию, набрала ложкой кашу и протянула ему. Тот удивился, но все-таки решил попробовать так расхваленное блюдо.

— К тому же душа твоя совсем чистая, — продолжил Джон. — Иначе мы с тобой за одним столом сейчас не сидели бы.

— Чистая?

— У тех, кто убивал или как-то руки в крови пачкал, душа другая, их сразу видно. А у тебя пока еще чистая.

— Лучше расскажите вы, Джон, — вдруг вступился Лерий, — почему ходите с Меей и так ей помогаете? Какой вам смысл?

Мея замерла и взгляда ни на первого, ни на второго не подняла. Она знала, что Джон не ответит, но все равно навострила уши, в глубине души веря, что наконец услышит правду. Сколько раз она не пыталась узнать, все получала глупости да шутки, но, может, пусть и не ей, но Лерию он даст хоть какой-то ответ.

— Да как же я от нее уйду? Ты же сам видел, как она головы рубит! Я просто боюсь, стоит шаг в сторону сделать, и мое тело вмиг без головешки останется.

Мея грустно улыбнулась. Ей вдруг стало интересно, что произойдет, когда у него кончатся эти шутки — скажет ли он правду или начнет повторять их по второму кругу.

— Это не ответ, — совсем внезапно даже для него не отступил Лерий.

Джон вскинул брови.

— Вот как. Что ж... Как же быстро ты меня раскусил, — прищурился он. — Ну раз все понял, то так и быть, расскажу. На самом деле я сказал Мее, что у меня кое-где богатство припрятано, сундуки с монетами, с замками и с конями, хотел ее заманить, схватить и съесть целиком. Я просто существо такое, очень древнее и злое. Молодыми девицами питаюсь.

Мея рассмеялась. Не кончатся у него никогда эти шутки. Да и пусть не заканчиваются.

— Это...

— Лерий! — не дала ему договорить Мея, вдруг схватив за плечо и развернув к себе. — Тебе как, лучше? Пройтись сможешь?

Он не сразу переключился с одного разговора на другой. Неуверенно кивнул, заранее опасаясь, что же там задумала сестра.

— Тогда пойдем, я покажу тебе кое-что. — Она поднялась из-за стола, потуже затягивая пояс дубленки. — Весело будет, обещаю.

Карай попытался остановить их или хотя бы узнать, куда Мея потащит Лерия, но та лишь цыкнула на него и молча увела брата на улицу.

Там, с безоблачного неба падал редкий снег, и слепило глаза полуденное солнце. Деревня жила своей обыденной жизнью, будто Юдоль вовсе не спала уже столетиями, будто и не гибло все вокруг, и было еще время так мирно пожить. И торопиться совсем некуда и незачем.

Лерий смирно шел за сестрой. Просто смотрел, как развевались ее белые волосы на ветру, как путались в меху воротника, как обтекали разрумянившуюся от мороза кожу, цеплялись за нос, срывались и волной шли в воздухе, затем снова оседая. Шаг у нее был резвый, Лерий едва поспевал, постоянно спотыкаясь и тяжело дыша. А она, замечая это, пыталась замедлиться, равнялась с ним, а потом снова невольно уходила вперед. И так снова и снова.

Они заглянули в один из дворов. Мея бесцеремонно перелезла через калитку и подошла прямо к двери небольшого домика, из трубы которого валил темный дым. Нетерпеливо постучала. Дверь отворилась, и из нее выглянула рыжая девчонка в телогрейке и шапчонке.

— Привет! Скажи, а штуки эти у тебя еще?! — выпалила Мея. — Которые вы вчера мне привязывали?

— Катушки, что ли? Ну да, у меня валяются. А тебе нужно, что ли?

— Ага. Дашь две? Я брату хочу показать.

Девчонка с любопытством вытянулась тростиночкой, встав на одну ногу, чтобы рассмотреть Лерия за калиткой. Она вытянула губы трубочкой и заинтересованно вскинула брови, затем что-то для себя решила, и вернулась на место.

— Но только верни потом.

— Конечно!

— И еще где серый лед не ходите, — предупредила рыжая. — И где камыш кустится тоже. И где снегом наметено. Вот где прозрачный, зеленый или синий — вот там можно.

Мея спешно закивала. Рыжая отдала ей тяжелый мешок из грубой плотной ткани, затем еще раз дала наставления, глянула на Лерия и помахала на прощание рукой.

Лерий с Меей пошли дальше по дорожкам с рытвинами да ухабами под зеленоватым небом, ярким и чистым. Миновали деревянную церквушку с покосившимся заборчиком, у которого покуривал Служитель Смерти. Прошли длинные спящие поля и домики, пологие крыши которых занесло снегом, затем сухие редкие деревья и белые шапки маленьких кустиков. Проводили несколько телег и саней. Повстречалась им у самого леса и деревенская повитуха с совсем маленьким мальчонком, укутанным в сотни одежек. Она тащила за собой перевязанный веревкой валежник до дома, а он нес пару веточек сосны.

— Надар Беатха тиха, — улыбнулась им повитуха, запомнившая Мею, когда та играла с ее старшей дочкой. — Ни злого зверя, ни ветра морозного нету. Так что можете быть спокойны.

Мея вежливо кивнула ей.

В самом лесу стало прохладнее. Хоть ветер и не сильно задувал, но воздух здесь, в редкой чаще, был будто свежее. Лерий чувствовал, как из-за быстрого шага начинала кружиться голова. Моргал, утирал рукавом изморось с ресниц и бровей, хватался за стволы, чтобы не упасть, и переступал через бурелом. Лесная тишь гудела в ушах и давила на них изнутри. Только шуршали теплые одежды и скрипел под ногами рыхлый снег.

— Устал? — вдруг спросила Мея, ожидая, пока Лерий перелезет через очередное повалившееся дерево.

Он мотнул головой. Сестра поджала губы и подошла к нему, подавая руку и помогая залезть.

— Сильно тебя за эти дни потрепало, да?

Лерий вскинул на нее встревоженный взгляд из-под капюшона, а потом сдержанно кивнул, крепче сжимая руку и аккуратно слезая уже на другой стороне.

— Мы пришли уже. — Она отпустила его руку и пошла дальше, приподнимая тяжелую ветку и пропуская вперед.

Пригнувшись, он вышел из чащи и остановился. Среди убывающего леса, на поляне, тянулось мелкое продолговатое озеро с вмерзшим в него мостиком в пару метров длиной. Лед переливался синевой и зеленоватой патиной, а из-под белой пелены по краю торчал рыжий камыш.

Мея прошла к мостику, стряхнула ногой снег с подмерзших досок и взглянула на Лерия.

— Иди сюда. Садись.

Он посмотрел по сторонам. Вокруг было так тихо и пусто, что на душе появилась необъяснимая тревога. Кто-то будто наблюдал за ними. Но никого, кроме них, здесь точно не было.

— Да иди сюда, — насупилась Мея, ставя мешок на землю и присаживаясь. — Чего у тебя лицо такое, будто я тебя утопить собираюсь в этом озере?

Сердце Лерия екнуло. Он приоткрыл рот, вздохнул, но ничего не произнес. Только опустил голову, скрывая побелевшее лицо за капюшоном, медленно подошел к ней и сел, чувствуя, как дрожат и волнуются мысли.

Мея открыла мешок. Достала оттуда две дощечки длиной со ступню с металлическими острыми пластинами и ремешками. Затем просунула в них обе ноги и покрепче затянула. Лерий впервые видел такое и даже не мог представить, что Мея собирается делать. Только послушно дал ей надеть их и на свои ноги.

— Это катушки, — пояснила она. — Кажется, что сложно, но на самом деле просто.

Закончив застегивать их, она сползла на лед. Затем начала подниматься, пошатнулась и вдруг встала прямо на эти тонкие железки. Лерий ошарашенно распахнул глаза.

— Хе, — улыбнулась она, упирая руки в боки и покачиваясь. — Ты погоди. Смотри, как можно.

Она чуть наклонилась назад и покатилась, расставляя руки и подгибая колени. Затем повела ногой в сторону, заворачивая и снова подъезжая к Лерию. Она не успела притормозить, ударилась лезвиями в мостик, завалилась вперед, но все же устояла. Заливисто рассмеялась, ловя потрясенный взгляд Лерия.

— Давай руку! Ну, давай же! Вставай.

Он испуганно замотал головой, все еще не понимая, как это возможно. И тогда она сама взяла его за руки, резко поднимая к себе.

— Мея! — вскрикнул Лерий, пытаясь выдернуть ладонь, но тут же пожалел об этом, потеряв равновесие, и испуганно вцепился в ее плечо второй рукой, судорожно вздыхая.

Она оттолкнулась от мостика, увозя их к центру озера.

— Мея... — нервно зашептал он. — Мея... Мея...

— Да чего ты-ы! — улыбнулась она. — Нормально все. Сейчас привыкнешь.

Ноги его тряслись, подгибались, он совсем не мог устоять, из последних сил держась за сестру.

— Мея, верни меня, — беспомощно взмолился он. — Прошу, Мея.

— Да я держу тебя. Все хорошо.

— Нет, не хорошо. Нет.

— Да ты не переживай так. Просто не напрягай ноги и...

Стопа его вдруг наклонилась и поехала вперед, тело подалось назад, а рука соскочила с дубленки. Он уже будто ощутил, как ударится головой о твердый лед, как расшибется и как треснет его череп... Он точно провалится. Уйдет в темную глубину к ревущим трупам с зашитыми ртами, где его и похоронят.

Хвать. Но Мея резко схватила его за грудки. Дернула к себе и крепко-накрепко прижала. Шаркнула лезвием, повалилась назад, а потом как шлепнулась! Прямо на спину.

И они упали. Она — об лед, а Лерий — прямо на нее.

— Мея!! — истерично вскрикнул он, опираясь на больные руки, вскидывая голову и заглядывая в ее лицо.

Светлые волосы ее рассыпались вокруг головы, застилая темный лед. Капюшон смялся. Бледное лицо не двигалось. Лерию на мгновение показалось, что она больше не дышит, что разольется сейчас под ее затылком кровь, что треснет все-таки под ними лед, и они уйдут под него, провалятся.

Но Мея вдруг сморщилась и совершенно внезапно рассмеялась. Живая и здоровая. И лед под ними совсем не трещал.

— Мея... — По щекам Лерия потекли слезы. Сердце, остановившееся на мгновение, вновь забилось.

Она раскрыла глаза и, увидев слезы, вмиг затихла. Присела, заглядывая в перепуганное лицо. Такой реакции она совсем не ожидала.

— Ты чего?.. — Она тревожно стала осматривать его. — Ударился, что ли? Тебе больно?

Он замотал головой, цепляясь за ее плечо и вздрагивая.

— Точно не ударился? Тогда чего плачешь?..

— Мея, — он поднял на нее умоляющий взгляд. — Прости меня.

Она округлила глаза.

— Прости, что я тогда к тебе не пришел, — заплакал он. — Я давно хотел тебе все сказать. Прости, что говорил тебе все эти вещи. Мне каждый раз... мне было так стыдно, когда я говорил тебе, что ты прячешься за спиной Кана, что ты собачонка, что ты... — Он согнулся, вжимая голову в трясущиеся плечи. — Я всю жизнь жалел, что не был рядом. И сейчас, когда я тебя встретил, я ничего... я совсем ничего тебе не сказал, — шептал Лерий, жадно вдыхая леденящий воздух. — Я все время, всю жизнь думал, что виноват перед тобой. Прости. — Он обессиленно уткнулся горячим мокрым лбом в ее коленку. — Помо... прости меня.

Она остолбенела. Не поверила своим ушам и глазам. Ждала, что все это окажется шуткой, но никто не смеялся. Они все так же сидели посреди озера над толщей льда, и Лерий, ее старший брат, лил слезы, признаваясь в самых сокровенных чувствах, о которых она даже и не догадывалась. Куда же ей было, глупой собачке, до этого волнительного торопливого шепота и покаяния?

—Лерий, это ты... это ты меня прости. — Она попыталась заглянуть ему в лицо, но он вновь опустился, и тогда она порывисто обняла его, утыкаясь носом в белые кудряшки. — Я ведь не знала, что ты... вот такой вот. Ты прости, что я тебе тогда сказала перед уходом, что пожелала тебе смерти. Вот. Теперь я желаю тебе жить долго и счастливо. Обещаешь мне?

Он вдруг болезненно засмеялся, дрожа и еще сильнее прижимаясь к ней.

— Да. Обещаю.

— Ты правда, ты прости меня. Ты почему молчал всегда? Почему ты вот это вот все не мог сказать-то, а?

— Я не знаю.

— Не знаю?! Ну а сейчас? Сейчас-то почему сказал?

— Я...

Он знал. Приближающая со звоном колокола смерть развязала ему язык. И нечего уже было ему терять, и не надышишься, не искупишь все свои грехи пред Нею, хоть он и попытался, так отчаянно и глупо.

— Я не знаю.

Она прервала объятие, заглядывая в его лицо. Такое милое, припухлое и сопливое. Совсем еще мальчишеское и худенькое, с будто незрячими глазами, лилейно-белыми. Как же он все-таки был не похож на нее. Только раньше ей казалось, что они разные, потому что сухой и черствый Лерий не знал искренней любви и переживаний. Сейчас же она поняла, что они разные, потому что это ей неведомы такие тонкие чувства, как у него. Какой же он был другой!

— Ну дурак, — всхлипнула она. — Дурак ты!

Он собрался что-то ей ответить, но вместо этого лишь мотнул головой.

— Нет! Ладно, не дурак, прости. — Мея шмыгнула, сдерживая слезы. Теперь она не могла позволить себе заплакать перед ним. — Пойдем домой. Замерзнешь ведь, простынешь.

— Мея. Я не встану. Я на эти твои треклятые штуки больше никогда в жизни не встану.

— Тогда поползли. — Она встала на четвереньки. — Вот так, давай. До мостика недалеко совсем.

Он встал на колени и пополз, чувствуя, как липнет мокрая шерсть варежек ко льду, как обжигает холодом колени сквозь ткань и как цепляются и скребут лезвия позади. Потное тело горело, руки подкашивались и ныли от боли.

— А ты зачем ползешь? — спросил Лерий. — Ты ведь доехать можешь.

Она остановилась на мгновение, осознавая, что и правда могла проехать стоя, а потом нахмурилась и поползла рядом с ним дальше.

— А чтобы тебе одному скучно не было. Вот.

Когда они добрались до мостика, Мея аккуратно сняла с него катушки, стряхнула с его коленей снег, накинула капюшон и отдала свои варежки, которые не успели так сильно намокнуть. Назад они шли уже совсем медленно, Мея постоянно придерживала его, будто боясь, что тот вот-вот рассыплется, а он говорил, что все хорошо, и может идти сам, но за руку держал, боясь отпустить.

Спустя еще минут двадцать они все же выбрались из леса и шли теперь мимо опустелых полей. Вдалеке уже маячили первые темные домики села на фоне золотистого от яркого солнца снега.

— Ты не замерз? — в который раз спросила Мея, свободной рукой поправляя тяжелый мешок с катушками на плече.

Он мотнул головой.

— Чего ты врешь? У тебя нос и щеки краснющие. Ну ладно, ничего, деревня близко уже. Эх... вот знала бы я, что ты окоченеешь, не потащила бы тебя так далеко. Не подумала я что-то.

Он опустил виноватый взгляд, не замечая, как сильнее сжал ее ладонь.

— Слушай, а давай пообещаем кое-что друг другу? — Глаза ее блеснули. — Давай будем теперь все-все говорить? Чтобы больше не было такого, что тебе плохо, а я ничего не знала и не могла помочь.

Лерий не взглянул на нее. Не ответил. Тихо шел дальше.

— Ну что опять-то? — расстроилась она. — Чего ты замолчал? Вот как мне узнать, что с тобой все хорошо, а? Ты хоть знак какой-то подай. Хоть мизинчик подними.

Он прошел еще несколько шагов в тишине, затем вдруг остановился, отпустил ее руку, стянул со своей ладони варежку и поднял мизинец.

Мея тихо засмеялась.

— Хах, хоть так. — Она надела ему варежку обратно. — Пойдем, пока и этот палец не отмерз.

— Мея, — вдруг серьезно сказал он. — Ты правда думаешь, что мы сможем вернуться в Замок? Что Кан убьет Хозяина? Что он вообще жив? Ты... ты правда...

— Да, — улыбнулась она, — правда.

И сказала она это настолько уверенно, что даже Лерий на мгновение поверил, что так оно и есть. И они пошли дальше.

Все время, пока их не было, Карай сидел в комнате, посматривая в окно, за которым двое плечистых бодрых мужичков разгребали снег на соседнем участке. Иногда к ним выбегал парнишка с длинной шапкой, помогал немного и опять убегал. Стояли морозы. Карай, плохо переносивший такую погоду, укутался в шаль, лоскутное одеяло и плащ, который ему отдал Джон. Поставил возле себя свечи и грел над ними озябшие руки. Иногда он с головой зарывался в одежды, но через пару минут снова выглядывал, не находя покоя.

Наверное, мама переживала о нем. Что бы сказала она, увидь его в таком состоянии? Обозвала бы снова дураком, глупцом, leanabh gòrach, а потом бы обняла порывисто, прижала, и он бы уловил, как пахнет ее смуглая кожа ванилью и терпкой корицей. А отец? Почему-то Карай был уверен, что тот даже не стал бы утруждаться, чтобы сказать: «А я ведь был прав. Я тебе говорил».

Карай нахмурился. Нет, не был его отец прав, и было еще время все исправить. Карай знал, что сможет, что найдет способ спасти Лерия. Всегда ведь находился выход, всегда перед ним были открыты все двери, так отчего же сейчас не найтись? Чего же он начал сдаваться, когда еще толком и не попробовал?

В голове внезапно всплыл диалог с Армаилтом о том, что Юдоль скоро проснется и за этим грядет опустошающая война. О том, что наступит конец эпохи, и непонятно, что же начнется тогда. В какое нечто превратится этот старый добрый и такой знакомый мир?

Дверь вдруг открылась. В комнату зашел Джон, пригибаясь, чтобы не задеть притолоку головой и опуская на пол один из мешков с покупками. Сел за стол и достал коробочку с травами, чтобы пополнить запас, вытащил мешочки и стал пересыпать в них сушеные шалфей и ромашку, положил туда же бутыль с настойкой на сосновых шишках и мазь из еловых иголок. Ему впервые за двести лет пришлось вспомнить все эти лекарственные травы и заодно узнать от местной ворчливой травницы, что: «А батюшка! Да вы чаго! Да эт не делат давненько-та никто! Вы откуда услыхали-то такое, а?». Если бы не встреча с Меей и Лерием, которых приходилось то и дело подлечивать, Джон и еще сотни лет не узнал бы, что белену теперь почти не применяют, и что эвкалипт с юга сейчас не привозят, что он так подорожал, что легче сразу просто лечь и помереть.

Карай все это время собирался с духом, чтобы начать разговор. Заставил себя оторвать взгляд от черноты, исходящей от сердца Джона, и заглянуть в его спокойное лицо. Даже сжал кулаки, чтобы хоть как-то почувствовать себя увереннее.

— Джонатан, — подал он голос, спуская ноги с кровати и садясь на самый край. — Можно вас отвлечь? Я хотел кое-что уточнить по одному вопросу.

Тот устало выдохнул, прикрывая глаза, а потом сбросил это утомленное выражение и привычно улыбнулся.

— И что же ты хотел? — Он не отвлекался от дела, продолжая перекладывать травы.

Карай на мгновение засомневался, но отбросил всю неуверенность, снял лоскутное одеяло и привел себя в более-менее подходящий вид для серьезного разговора.

— Вопрос не совсем простой... вы не знаете, можно ли как-то отвести от человека смерть? — Голос его дрогнул. — Если в видении он умирает, если это видение приходило не раз и не два, и не одному Последователю, и этот человек точно должен умереть... можно ли как-то?..

— Договориться со Смертью? — невесело хмыкнул Джон. — Ну, Она давала шанс лишь единожды за тысячи лет. И это... совсем не такой шанс, который ты хотел бы использовать, Карай.

— О чем вы?

— Лучше не лезь в это, — спокойный голос Джона сделался холоднее. — Хорошо?

— Почему не лезть? — вдруг вспылил он. — Я... я просто хочу помочь одному человеку, я обещал ему...

— Я не просто так тебе это говорю. — Джон нахмурился, завязывая мешочек и убирая в коробку. — Для тебя же будет лучше во все это не лезть. Вот почему. Во-первых, Смерть все равно не спасает тело, Она лишь может вернуть душу. И уж поверь мне, за свою короткую жизнь ты тело для этой души ни за что не найдешь. Во-вторых, вернемся к тому, что Смерть изначально вряд ли согласится тебе ее отдать. — Он с шумом захлопнул коробку, повернулся к Караю и посмотрел прямо в его глаза. — Хочешь услышать Ее ответ?

— Что?..

— Отдашь ему душу, которую он хочет?

Карай не понял и уже хотел было уточнить, что Джон имел в виду, как вдруг увидел, что чернота задрожала, заплескалась, и понял, что вопрос предназначался не ему. Жуть. Непередаваемый ужас за считанную долю секунды пробрал Карая до костей. Он застыл. Не смог заставить себя шевельнуться.

Смерть улыбнулась в ответ своему Дитя и вдруг заскрежетала зубами.

Джон впервые увидел такую Ее реакцию, и даже он на мгновение растерялся.

— Так ты все-таки отдашь или нет?

Смерть мотнула головой.

— Не отдашь... Конечно, не отдашь, — вдруг засмеялся он с грустью. — Нельзя же ведь превращать жизнь человека в бессмысленный и бесконечный поиск, да?

Смерть вдруг нахмурилась. Эти слова Ей не понравились.

— Да ладно, это уже неважно. Ему же ты все равно ничего не дашь.

Джон опустил взгляд и наконец заметил оторопевшего Карая, настолько испуганного и побледневшего, что вполне смахивающего на мертвеца. Он тут же пожалел, что завел разговор с Матерью при этом совсем еще юном и довольно чувствительном к разным Силам мальчишке.

— Она не отдаст, Карай, — повторил Джон чуть мягче. — И помолись Ей за это. Правда, поблагодари Ее когда-нибудь в храме. Поставь пучок полыни или прочитай молитву. — он вернулся к перекладыванию трав. — И все же, если ты хочешь спасти этого человека до того, как он умрет, то все эти вопросы тебе надо задавать Юдоли, а не Смерти. Да, она спит, но в Марбхе, в главном храме, много древних книг и о Ней, и о ваших видениях, и о всяком вашем... последовательском.

Карай вскинул вдруг вспыхнувший интересом взгляд. Древние книги, оставшиеся в Храме Служителей, за которые любой из Последователей отдал бы целое состояние. Сотни лет назад Последователи и Служители были одним целым, и потому все их важные книги хранились там, в библиотеке храма Марбха. Но отношения со временем ухудшались, каждый тянул вожжи власти на себя, пока не произошел окончательный раскол. Последователи ушли на восток, Служители оставили себе Марбх вместе с библиотекой, где хранились и ценные книги Последователей. С тех пор никто из них не имел туда доступа, хотя, конечно же, за сотни лет кто-то да умудрялся вытащить оттуда книгу-другую.

— Вы сможете провести меня туда? — Карай подался вперед, уже без страха, но с любопытством и волнением. — Но как?

— Наденешь костюм Служителя, чтобы не привлекать особого внимания, а я скажу, чтобы тебя пустили в библиотеку. Никаких проблем.

— И что я вам буду за это должен?

Джон снова устало вздохнул, поднимая сумку и убирая туда коробку с лекарствами.

— Не делай глупостей, вот и все. Лучшая для меня оплата, если ты, Карай, просто тихонечко доедешь с нами, сделаешь свои дела и отправишься восвояси, куда-а-а только душа пожелает. Я старый, мне уже сложно с вами возиться. Я с одним-то ребенком, вон, еще хоть как-то справлялся, а теперь вас трое. Понимаешь?

— Хорошо. Прошу прощения, — тут же смутился он, невольно отстраняясь. — Благодарю.

— И не позволяй вот так просто выкидывать свой нефритовый кинжал в кусты, — вдруг серьезно добавил Джон, поднимаясь из-за стола.

— Да, конечно, я знаю, какие они ценные.

— Нет. Не знаешь. — Джон открыл дверь, задерживаясь на пороге и опуская на Карая удрученный взгляд. — Если бы знал, то даже из рук бы не выронил.

— Да, — промямлил он. — Да, я все понял.

Джон бы и хотел сказать, что ничего Карай не понял, но желание и силы на это у него закончились ровно в тот момент, когда он только собирался открыть рот. Он потер виски и вышел, закрывая за собой дверь.

Смерть все еще следила за своим Дитя, будто вот-вот желая что-то сказать, но то ли Ей надоело, то ли появились другие дела, как Она пропала, и Джон, почувствовав пустоту, остановился посреди коридора, прямо перед скрипучей лестницей, на ступени которой ложился косыми полосами теплый свет из окон. Он внезапно вспомнил, как Она безмолвно смотрела на Лерия в темном лесу и как скрежетала под ухом зубами минуту назад. Ему подумалось, что Мэлани бы точно поняла, что хочет сказать их Мама, но Джон, как самый младшенький, все еще плохо ладил с Ней, хоть и считался Ее избалованным любимчиком.

***

Прибытие гостей всполошило привыкшее к спокойной жизни поместье Драори. Слуги в спешке подготавливали комнаты, прибирали самые забытые уголки, в которые обычно не ступала нога хозяев, и накрывали стол в широкой изумрудной гостиной.

За последние три года этот дом ни разу не выглядел настолько оживленно. Оливия и Рэус всегда разъезжали по разным странам, придерживаясь негласного правила, что их жизни — это постоянная дорога. Они были слишком схожи между собой и вечно влюблены для пары, которую когда-то женили по расчету. Энто в их отсутствие почти никого в поместье не приводил. После того, как встретил Магду и понял, что полюбил ее, он тут же завязал с разгульной жизнью и никакие пирушки и балы не устраивал. И так дом спал несколько лет, одинокий и пустой, и если что-то и происходило, так это Фриска, который ошибся с заклинанием и что-то сломал, или Марка, который пришел пьяный и, вероятнее всего, тоже что-нибудь сломал. А теперь все в мгновение проснулось. Зашевелилось. Зашебуршало.

Магда с Энто, приведя себя в порядок, прибыли в большой зал или, как его еще называли, изумрудную гостиную. На его темно-зеленых стенах висели гобелены с растениями и причудливыми животными, неизвестно, существовавшими ли когда-то или выдуманными. В витражных окнах светились в солнечном свете малахитовые звезды и волнистые полосы из дорогого стекла. У камина стояли темные бархатные диваны, по центру тянулся дубовый стол, уставленный разными блюдами, сухими цветами и свечами. Пахло запеченным с яблоками тетеревом, красовалась в самом центре соленая стерлядь, а еще, тут же, в деревянных маленьких чашечках, лежала икра — красная и черная. Магда постоянно поглядывала на все эти блюда, поднималась с дивана, обходила стол, хотела что-нибудь попробовать, но потом, все еще чувствуя легкую тошноту, возвращалась к Энто. Садилась, прижималась к нему, но через время снова вставала и уходила к столу.

— Да съешь ты что-нибудь. Может, мы еще долго ждать их будем. — Энто, зная, что Магда все равно вернется и сядет в ту же позу, не двигался и даже не опускал закинутую на спинку дивана руку. — Все равно никто не заметит.

Магда перевела на него осуждающий взгляд, так и кричащий «да как так можно!», а потом с досадой взглянула на мясной пирог. Жалобно поджала нижнюю губу, отвернулась и села к Энто, кладя голову ему на грудь. Длинные волнистые волосы ее были собраны в толстую косу, а пара свободных прядей спереди спускались чуть ли не до пояса. Вместо походного костюма, грязного и потрепанного, на ней было надето фиолетовое платье с темно-синей вышивкой и такого же цвета накидкой. Оно не было слишком пышным, и красиво струилось, будто переливаясь перламутром. Цвет его очень подходил к ее светлой розоватой коже.

Энто, в который раз замечая, как она красива, взял ее ладонь, поднес к губам и мягко поцеловал.

— Волнуешься? — его шепот щекоткой прошел сквозь ее тонкие пальцы. — Трясешься как кролик. Все же прошло уже.

— Да куда прошло... — нахмурилась она. — Я же с твоими родителями сейчас увижусь и с... и... Ох, упаси от себя Смерть. Я даже не могу представить, что он мне скажет. Может, просто сразу убьет и все. Скажет себе шею скрутить... или скажет что-то сделать с...

— Да пусть только попробует, — голос Энто отливал сталью. — Знаешь, если поджечь человека, то из-за боли и крика давать приказы ему станет чуточку сложнее.

Магда вновь укоризненно взглянула на него, беря за нос и притягивая к себе.

— Говорила же так не говорить.

— Говорила.

— Вот и не говори.

— Не буду.

Она еще несколько секунд мерила его взглядом, затем отпустила и вновь отправилась к столу. Сердце ее тревожилось. Стоило ей только подумать, что скажет Кан, когда увидит ее, как ноги начинали подкашиваться, а руки неметь.

— Да возьми ты хоть копченость какую-нибудь. Или огурчик. — Энто вскинул брови. — Или сразу вгрызайся в ногу куропатки и глотай целиком.

— Ой, а вот не смешно!

— Ну а чего ты мучаешь себя? — заботливо спросил он.

Магда снова пристально оглядела маленький хрустящий огурчик, лежащий среди таких же заманчивых солений и усыпанный укропом и петрушкой. Она уже протянула руку, чтобы взять его и быстренько скушать, чтобы насладиться сладковатым вкусом с небольшой кислинкой и ощутить послевкусие пряностей, чеснока и тмина, уже коснулась его холодного кончика пальцем, как вдруг позади нее громко дернулась ручка. Вдруг распахнулись тяжелые двери. Она испуганно дернулась, отскочила, поправляя платье и расправляя спину, и глубоко и встревожено вздыхая.

Это был Иоканаан. Хоть его лицо со шрамами все еще было таким же бледным и измученным, взгляд все же вернул прежнюю прозорливость и уверенность. Он уже сам стоял на ногах, без костыля или трости, сменил рваную одежду на темный костюм с красными вставками и черным коротким халатом-накидкой. Слуги, отворившие перед ним дверь, еще раз вежливо поклонились, а затем удалились.

Магда не шевелилась. Энто нахмурился, а затем медленно поднялся, загораживая ее собой. Все его нутро кричало о том, какое опасное нечто ступило сейчас в эту комнату. И дело было не только в ужасающей Силе Наследника, а в его походке, взгляде и движениях.

Кан, лишь кивнув в знак приветствия, прошелся через комнату и сел за стол, в самую даль, тут же опустив взгляд к трещащим бревнам в камине. Энто повернулся к Магде, собираясь усадить ее обратно, но та вдруг вынырнула из рук, процокала каблучками по мозаичному полу и подошла к столу. Уперлась дрожащими руками в спинку одного из стульев и посмотрела прямо на брата по другую сторону.

Натянутая все это время внутри нее тетива с ядовитой стрелой наконец соскочила, свистнула и пронзила наполненное страхом сердце. Магда еще несколько секунд ждала, что он все же посмотрит на нее, что наконец заговорит, но ничего не происходило.

— Ничего не скажешь? — вдруг выпалила она сипло. — Совсем ничего, Иоканаан?

Он метнул к ней взгляд, еще раз внимательно оглядывая и отмечая, как нервно вздымалась ее грудь и как покраснело худое лицо. И снова промолчал.

— Ну? — вздрогнула она, совсем теряясь. — Скажешь, что я безответственная, да? Что я нечистая и безнравственная? Поверь мне, Иоканаан, если бы Хозяин узнал, что я легла с кем-то до свадьбы, ему было бы все равно. Я уверена. В Белом Замке всем всегда было на меня все равно, а здесь моя семья и...

Энто попытался взять ее за плечи и отвести, но та отодвинула от себя его руки.

— Иоканаан, я прошу тебя, не рушь, не убивай единственное, что мне так дорого. — Она не сдержала слез, позволяя страху полностью себя отравить. — Я могу встать перед тобой на колени. Но я умоляю, прошу, как... как брата прошу. — Она всхлипнула, вновь отстраняя от себя Энто, безмолвно пытающегося ее успокоить. — Ну?! Да скажи ты хоть что-то! Я ведь когда узнала, что ты при смерти, я ведь могла попросту уехать. И ты бы умер! Ты бы там умер. Если бы не зелье Энто, если бы я тебе его не отдала, ты бы там... все. Ну! Что? Так что ты скажешь? Что ты... мне...

Она закрыла ладонью рот, со страхом понимая, сколько наговорила лишнего. Опустила голову и замотала ей. Энто тут же обхватил ее, не давая упасть.

— Магда, — наконец подал тихий голос Кан. — Спасибо, что помогла. Спасибо, что отдала мне зелье.

Она заплакала, но тут же постаралась успокоиться, приподняла лицо и вытерла щеки платком Энто, чтобы к приходу родителей оно не выглядело опухшим и красным.

— Мне больше нечего тебе сказать, — продолжил Кан. — Тебе не кажется, что я явно не тот человек, которому стоит что-то говорить о чистоте и нравственности?

Магда мгновенно все поняла. Саломея. Как и многие в замке, Магда знала, как далеко зашли эти отношения. Она и сама не раз видела, как Мея тайком бегала ночью до комнаты Кана. Просто настолько к этому привыкла, что в какой-то момент позабыла.

— Спасибо, Кан, — прошептала она. — Спасибо. Ах, да... Это Энто, я... не думала, что вы познакомитесь вот так.

— Энто Драори. Рад приветствовать вас в нашем поместье, многоуважаемый Наследник, — поклонился Энто.

— Иоканаан Аонарх, — кивнул Кан. — Что ж, интересно увидеть вживую человека, собиравшегося убить Хозяина.

— А что, вам это не по нраву?

— Нет, мне все равно. Но было бы любопытно и немного жалко смотреть на такую глупую смерть. — Голос Кана вдруг наполнился жесткостью. — Из-за этой дури Магда чуть не потеряла ребенка.

Энто в мгновение помрачнел и так взглянул на Кана, что даже Магда испугалась.

— Это не ваше дело. — угрожающе нахмурился он.

— Не мое? Я ее брат. А вы кто? Ее муж? Нет. Не вижу на пальце кольца. Вы ей — никто.

— Я отец ее ребенка.

— Еще не родившегося ребенка, которого сегодня могло не стать.

Магда с испугу обхватила Энто и погладила его ладонь. Лишь бы успокоить. Кан резко перевел взгляд на ее тени, совсем спрятавшиеся и забившиеся. Сила внутри него тут же захотела ими полакомиться, но он спешно отвел взгляд.

— Пожалуй, стоит закончить этот разговор. — Голос его сделался тише. — Насколько я знаю, ваша свадьба уже запланирована и подготовлена. Могу только поздравить и пожелать счастья. Я обговорю наш с Анам отъезд в ближайшее время.

— Ты... не останешься? — вдруг растерянно проронила Магда. — Не останешься на свадьбу?

— А ты разве этого бы хотела?

Она засомневалась.

— Да, хотела бы, — боязливо обронила она. — Я была не права, когда сказала, что моя семья здесь. Ты тоже моя семья. И Лерий, и Фрейя, и Саломея... Если бы я только могла, я бы собрала их всех... Поэтому бы я и хотела, чтобы ты пришел.

Кан одарил ее нечитаемым взглядом. Любой глупец понял бы, что она врала. И Кан, и Энто видели эту нелепую почти детскую ложь, пытающуюся прикрыть в голосе не утихнувшую панику.

— Хорошо. — Кан вновь перевел взгляд на камин. — Я останусь.

Слуги вновь отворили двери, и в гостиную зашла Анам. За ней явились Рэус и Оливия, похорошевшие и посвежевшие с дороги. Они, лишь завидев Магду, тут же обрадовались и совсем по-родительски принялись ее обнимать, осматривать и говорить, как скучали, как вспоминали и как ждали встречи.

— Как время-то летит! — поцеловала ее в щеку Оливия. — Как мы давно не виделись! — Она погладила ее по плечам. — А нам сказали, что Энто тебя волноваться заставил. Было такое? Ух, негодяй. Нужно ему что-нибудь оторвать-то?

— Оливия, успеется еще после обеда, — усмехнулся Рэус. — Да и тем более, думаю, что если надо, наш сын сам себе все оторвет.

— Точно, — засмеялась она. — Он у нас очень самостоятельный.

— Прошу не забывать, что с нами в комнате присутствуют еще и гости. — смутился Энто. — Подбирайте слова.

— Точно! Иоканаан. — Оливия отпустила Магду и подошла ближе к Кану. — Как ты себя чувствуешь? Получше?

— Да, благодарю. — Он не посмотрел на нее. — Особенно после вашего зелья.

— Ну конечно, после такого зелья чуть ли не в забвение можно улететь. Оно любую боль на время снимает. Не забывай только пить по чуть-чуть, — улыбнулась она и замахала остальным рукой. — Давайте садиться, что же мы стоим! И, Рэус, позови слуг, пусть уже разливают напитки и накладывают поскорее. Посмотри на их грустные лица, все так голодны!

Анам неприметно прошла к столу во время этого разговора и села возле Кана, бросив на него смущенный взгляд. Она сразу заметила, что выглядел он почти здоровым в сравнении с тем, что было пару часов назад, и не смогла скрыть радостной улыбки. Она не представляла, как же ей дождаться конца ужина, чтобы поговорить с ним наедине. Ей вдруг начинали лезть в голову всякие глупости: а заметил ли он, например, золотую заколку в волосах; и не кажется ли ему, что ей так подходит этот голубой цвет накидки. Но он не смотрел на нее. Только чуть позже, когда все уселись, он незаметно взял ее ладонь под столом и осторожно сжал, будто боясь стиснуть слишком крепко.

Теперь, с приходом Оливии и Рэуса комната наполнилась теплыми бессмысленными разговорами о делах прошедших и грядущих, о дальних краях, о безделушках и о всяких небылицах. То и дело звучал тихий и немного хриплый смех Оливии, низкий голос Рэуса, строгие интонации Энто и вдруг повеселевшие и зазвеневшие нотки в лепете Магды. Кан никогда не видел, чтобы сестра его так лучилась, смотрела с такой любовью и не скрывала широкой яркой улыбки. И тени в груди ее так забавно резвились и дурачились, что Кан не мог не засмотреться на них. Он не видел ее душу, неосязаемую и непостижимую, принадлежащую Смерти, но чувства ее, тени — вот они, почти ощутимые, материальные, сейчас проказничали и чудили, как маленькие рыбки в теплые деньки. И так было странно и дивно, что они казались для него подобными листикам осины, которые он мог сорвать с дерева, или всплескам моря, которые могла рассечь его ладонь. И осознание, что все вещи вокруг состоят из того же, что и чувства, из чего-то земного, приводило его в смятение.

Раньше, смотря на тени, Кан чувствовал, как разум воспламенялся чужим желанием, но сейчас, стоило огню утихнуть, он начинал задумываться, как все это могло существовать и связываться. Как могла душа, что была не отсюда, создавать эти чувства, земные и здешние, сделанные из тех же частичек Юдоли, что и любая вещь, и живое существо.

Юдоль спала, как и раньше. Но сейчас он чувствовал, словно длань ее ласково легла ему на затылок. Блики, разбросанные по комнате, на миг заискрились перед глазами, а потом потухли. И несмотря на то, что мягкая ласка ее тоже растаяла, что-то теплое осталось в сердце. Кан не мог себе объяснить, но что-то будто повернулось и начало меняться в другую сторону. Будто Юдоль, улыбаясь, но не открывая глаз, пыталась что-то с ним сделать.

— И Кана с Анам мы тоже пригласили, — кивнула Магда, доедая уже седьмой огурчик.

Анам удивленно вскинула взгляд. Кан, внезапно уловив свое имя, тоже посмотрел на сестру, пытаясь вникнуть в суть упущенного разговора и оставить размышления о Юдоли на потом.

— Конечно! Правильно, — закивала Оливия, отрезая кусок мяса. — Такое событие.

— Тем более мы такие угощения и развлечения подготовили, что пропускать это против закона мирского. — Рэус глотнул красного вина. — За обряды сам глава города, старик Хен, поручился, взял на себя всю организацию.

— Обряды? — вскинул брови Кан. — Вы будете по дувианским обычаям праздновать?

— Да, — ответила Оливия. — Мы хоть и почитаем Юдоль и Смерть, но верим в природу, в ее богов. Надеюсь, это не противоречит вашим устоям.

— Нет, но... я просто никогда не считал это верование чем-то серьезным.

— А вы, Анам? — взглянула на нее Оливия.

— У меня мама была магом, поэтому и мне много про дувианство рассказывала. И... отец тоже верил. — Она нервно улыбнулась. — Да и я сама этого придерживаюсь.

Кан вскинул на нее заинтересованный взгляд. Он мало когда разговаривал с людьми, которые искренне верили во что-то кроме Юдоли и Смерти. Среди знати, особенно в столице империи, было принято считать, что в этом мире есть только Юдоль и Смерть, два столпа, но в маленьких деревнях, других странах и здесь, на дальнем севере, часто встречалось что-то иное и чарующее своей необъяснимостью. Духи, боги, редкие поверья.

Время, наполненное разговорами, пролетело незаметно. Перевалило за полдень. Магда с Энто, не успев даже толком отдохнуть, погрузились в приготовления к свадьбе. Магда примеряла церемониальное платье, подбирала со слугами украшения и заучивала незнакомые для нее обряды. Энто занимался другой стороной вопроса: рассчитывал вместе с управляющим, сколько нужно собственной стражи и гвардейцев главы для того, чтобы все прошло мирно; планировал, кто из гостей и как поедет в каретах до поместья, и какие закуски надо еще добавить к общему столу.

Оливия с Рэусом в мгновение ока упорхнули к соседям на чашку чая или чего-нибудь покрепче, захватив с собой целый ящик необычных вещей с юга в качестве подарка. Разноцветное мыло, камни, причудливые ракушки, настойки и травы. И возвращаться они планировали чуть ли не через несколько дней, желательно прямо на свадьбу, когда в их бокалах уже будет вино, а стол будет ломиться от угощений.

Анам не стала тратить время впустую, только отдохнула с десяток минут и пошла к комнате Кана. Однако встретила его уже на лестнице в общем холле. Оказалось, он тоже искал ее.

— Я подумал, что раз мы останемся на свадьбу Магды, стоит подобрать подарок.

— Хорошая идея.

— Тогда сходим поискать его вместе?

— Давай. Я же жила здесь, поэтому помню несколько хороших лавок, — она задумалась. — Лет десять назад там точно можно было найти что-то интересное. Так что, если они еще работают, можно сходить туда. А! Еще можем нарвать китовых слезок. — Поймав вопросительный взгляд, она тут же пояснила: — Это цветы такие. На самом севере растут, у скал. Там еще море хлещет... и тюленей можно увидеть. И очень редко китов.

Одевшись потеплее в полушубки с капюшонами, шарфы и теплые мохнатые ботинки, они отправились в город. Кридхе, как и всегда, кипел потоками спешащих куда-то людей, пел разговорами на разных языках, дышал топотом ног, стуком копыт и завыванием уличных музыкантов. Большие районы внутри высоких стен переплетались сотнями улочек, перекрестков и широких дорог, выводящих на площади и рынки. Кан с Анам как раз спустились по одной из них к центру, прямо к ратуше, у которой они уже побывали ночью. Неподалеку стоял храм Смерти — высокий, с белыми колоннами и острыми шпилями. По отбитым где-то стенам и одной разрушенной колонне становилось понятно, что он пережил многое за эти долгие столетия.

— Говорят, когда люди безумного короля зашли в Кридхе, Служители прятали последних магов в этом храме, — рассказывала Анам. — Служители до сих пор гордятся этой историей. Хотя, знаешь, этим пытается похвастаться буквально каждый: и Последователи, и знать, и Служители. Все они любят считать, кто больше спас магов шестьсот лет назад. Глупо звучит, да?

Затем они протолкались через торговые ряды, где стояли впритык друг к другу караваны палаток, ярких, цветных, с едой и чудными вещицами. Казалось, здесь можно было заблудиться и остаться без гроша, стоит хоть на секунду ослабить бдительность. Вот, рыжий мальчуган, схватив большую стопку шапок, нес ее через дорогу. Вот, поджигал справа благовония торговец с длинной бородой, и гавкала на него маленькая собачонка. А там, подальше, детвора тащила у полной бабы горячие крендельки.

Кан задержался у одной из палаток, с крыши которой свисали десятки разномастных колокольчиков. На ее прилавке лежали украшения с янтарем и ракушками. Одно из них он и купил для Анам — серебряную веточку с золотистым камнем.

— Вот, возьми, этим тоже можно волосы заколоть.

— Мы же на свадьбу пришли подарок покупать. — смутилась она. — Ты зачем мне-то?

— Твоя заколка выглядит дорого и привлекает всякие нежелательные взгляды. — он помог заколоть ей челку, а потом добавил. — К тому же, мне будет приятно, если ты наденешь заколку, которую подарил я, а не Драори.

Украшение смотрелось на ней даже лучше предыдущего. Янтарь красиво блестел в каштановых волосах. Она смущенно поблагодарила его.

Они направились дальше. Прошли весь восточный район насквозь и вышли к более спокойному. Первая лавка, которую помнила Анам из детства, оказалась закрыта. Она находилась на северной окраине города в маленьком закутке, называемом «Рыбацкой дорожкой», и если раньше в ней продавали красивые часы, то теперь крохотный домик был заполнен сетями, снастями и прикормкой. Вторая лавка еще работала. Там им приглянулась старая шкатулка, красивая, расписанная затейливыми узорами. Ее и купили.

Потом они долго поднимались на скалы. Шли по заснеженной дорожке, по которой то и дело проходили или проезжали на санях рыбаки с уловом и большими мешками. От них пахло солью, свежей рыбой и водорослями. Потихоньку темнело, и солнце опускалось к горизонту, расплываясь над темной синевой багровым пятном.

— Холодно завтра будет, — говорила Анам, высматривающая среди снега голубоватые, будто светящиеся в темноте цветочки. — Если закат красный, то следующий день будет ясным и ветреным. А ветра тут такие, что даже моряки начинают Смерти молиться. Поэтому завтра надо потеплее одеться.

Кан оторвал и поднес к лицу цветочек с тонким стеблем и светло-бирюзовыми лепестками, мягкими и полупрозрачными. Казалось, что такой цветок не выжил бы и в самых приятных условиях, но он рос тут, на северной скале, сквозь снег и камень, несмотря на лютую зиму.

Кан сорвал еще несколько и взглянул на Анам, такую же маленькую, но забавно круглую в этой огромной пушистой шубе и больших валенках. Поймав его взгляд, она засмущалась, улыбнулась и подошла ближе, выдыхая облачко пара:

— Все хорошо?

— Да. — Он поднялся, стряхивая с колен снег. — А что?

— Ну, мы же целый день по городу ходили, то тут, то там люди, а ты вроде... — она хотела подобрать правильные слова. — В прошлый раз тебе было не очень хорошо, когда мы оказались в толпе. Вот я и подумала...

— Так я же говорил, Анам. — Он улыбнулся. — Я как тебя поцеловал, больше уже ни о чем не беспокоюсь.

— Ой, ну ты и дурак, Чудь! — засмеялась она. — Ну тогда и не буду о тебе больше беспокоиться. — Она обернулась и уже пошла собирать цветы дальше, как он мягко взял ее за локоть.

— Погоди. Поцелуй же не вечно действует.

— Ах, не вечно, значит. Ну так когда же его чудотворное действие заканчивается?

Кан долго думать не стал.

— Сейчас.

Анам хихикнула.

— А вот не смейся. — Он склонил голову, сузив глаза. — Все очень-очень серьезно.

Вечерний стылый ветер весело подбрасывал ее короткие волосы и щекотал ими раскрасневшееся от холода лицо. Васильковые глаза, поймавшие в отражение алый закат, взглянули на него. Внизу били об огромные камни посреди серой пены и морских чернил волны, и таяло в воде солнце на самом краю мира. Анам сжимала в дрожащих ладонях тонкие колышущиеся китовые слезки. И глаза ее слезились то ли от ветра, то ли от чего-то еще.

— Можно? — совсем шепотом спросил он.

Она кивнула.

Он взял ее за плечо, придвигаясь и касаясь холодных обветренных губ своими. От поцелуя ее сердце разнежилось и растаяло. Капюшон слетел с головы, и она замерла в его объятиях, вздрагивая и слыша, как мир вокруг гудит.

Он не видел ее теней, но чувствовал их, будто собственные, похожие на трепещущие голубые лепестки. Он не хотел сдавить их, желал лишь уберечь и спрятать от несчастий этого безумного мира. Да как же этот маленький цветок рос столько лет на этой проклятой скале?

Кан притянул ее сильнее, не зная, как можно выразить весь этот вихрь чувств.

Вдруг будто промелькнули перед глазами длинные волосы. Кипенно-белые и прямые. Кан почувствовал, как что-то внутри съежилось. Из-за чего же? Из-за страха? Омерзения или злости? А любил ли он когда-нибудь ее? Глупенькую Мею. Когда она приходила к нему ночами, прижималась, умоляла коснуться его губ, когда так доверчиво смотрела на него, готовая без всякой Силы исполнить любой приказ? Любил ли? Он будто бы не понимал, и только сильнее запутывал их двоих.

Он вскинул руку и, не прерывая поцелуя, схватил ее за волосы и резко сжал. Короткие. Все хорошо. Эти — не длинные.

Анам вдруг замычала, вдавила в его грудь ладонями и оттолкнула.

— Анам! — Испуганно обронил он. — Анам, прости, я...

Она мотнула головой и прикрыла варежкой разгоряченные мокрые губы. Тени ее чуть осели, спрятались.

— Анам, если я больно дернул тебя, то так и скажи. Я не думал, что так получится, я не хотел.

— Да. — Она вдруг вскинула на него злой взгляд. — Это было очень неожиданно. И в смысле «если больно»? Давай я тебя так дерну, думаешь, тебе не больно будет?!

— Эм... я... — он растерялся на мгновение. — Да. Наверное, это больно.

— Вот-вот.

— Прости.

Она еще раз обиженно взглянула на него, а потом продолжила смущенно:

— Ладно. Только больше не делай так, Чудь.

— Хорошо. Обещаю.

Когда они спустились со скал, солнце почти ушло за горизонт. Фиолетовое небо, холодное и темное, мерцало мириадами звезд. Шептали темные ели, горели в редких домиках одинокие свечи, ждали кого-то, блестя сквозь занесенные снегом стекла. Иногда еще ухала полярная сова в лесу, небо рассекали розовые чайки, кричали и хватали рыбу из моря.

Анам и Кан шли по полузаброшенной улочке, старые дома на которой поскрипывали от порывов северного ветра. Здесь почти не было людей, не бегали собаки, не было даже следов на снегу. Эта часть города начала приходить в запустение еще пять лет назад, когда глава протянул прямую дорогу до порта южнее. Торговцы и рыболовы сразу переселились туда, и лишь пара горожан все еще остались доживать свои лета здесь, на покинутой окраине.

Заборчик одной из лачужек, у которой остановилась Анам, совсем сгнил и опустился на землю. Косилась и большая балка, через дырку в крыше все мело и мело снегом, и прорастало отовсюду разложение, цвело на сломанной двери и распускалось плесенью на останках стен. Дом выглядел настолько мертвым в ночной темени, что даже Кану стало не по себе. Будто смотрел на них кто-то из-за свалившихся досок, прятался за полуразрушенной стеной, такой же неживой, у кого нет теней в сердце, как у обезумевшей души.

— Анам? — позвал ее Кан.

Она не двигалась. Дышала настолько тихо и незаметно, что казалось, будто тоже задеревенела, оставшись в этом неживом и не идущем времени. Кан огляделся, пытаясь понять, что же она могла там увидеть, но все вокруг было пусто. Только бродил у соседнего дома в метрах ста от них кривой силуэт.

— Что-то случилось?

— Нет, просто... — Она шмыгнула носом, тут же собираясь с духом. — Это мой дом.

— Вот этот?

Кан не поверил. Попытался уловить в ее лице хоть что-то, что доказало бы ему, что она шутит, но побледневшая кожа и поблекший взгляд говорили об обратном. Тени ее сжались.

— Ну... в детстве был моим домом, — шепнула она. — То есть, он был бабушкин, а я у нее долго жила после того, как мама умерла.

Она тяжело выдохнула и прижала руку к груди, будто пытаясь унять вдруг воспалившиеся нервы.

— А потом бабушка тоже умерла, — и голос ее на этих словах так осел. — А я дом оставила. Я просто тогда испугалась, не смогла остаться. И вот... он теперь так развалился. От него же ничего не осталось.

— Да и пусть, — нахмурился Кан. — Зачем его жалеть?

— Кан, этот дом был мне дорог. Он бабушке моей был дорог... — Она зажмурилась. — Да я же, может, и хочу не жалеть, но не могу. Как я... как я могу не жалеть? Сердцу ведь не прикажешь, Кан. Даже ты не сможешь.

— Я понимаю, — прошептал он, мягко обнимая ее и поглаживая по плечу.

Внезапно он услышал скрип снега позади. Резко обернулся и пересекся взглядом с темным силуэтом, что переваливаясь и хромая, спешно шагал к ним, сжимая в руках косу, такую же грязную и обшарпанную, как он сам. Лицо его, совсем стариковское, все было исполосовано глубокими морщинами, взгляд маленьких глаз — дикий и чумной. Он шел в обмотках, в рваном тряпье на немытом теле и что-то бубнил.

— Чавой тут! — вдруг испуганно взвыл он, сжав косу и направив ее на Кана. Держать ее ему было тяжело, сухие руки не выдерживали, но страх помогал. Страх сужал зрачки до точек и пучил будто сальные глаза. — Вы чой-тут обирать пришли?! А ну-к вон!

— Кан, — испуганно шепнула Анам.

— А-а! — возопил хромой беззубым ртом. — Человек с лицом коры за вами придет-та! Придет! О-о-ой, а он тута бродит! Вас влеготку он, тати, заберет, ежели тут бродить удумали.

Анам стало дурно. Человек с корьевым лицом. Старая страшилка, что в детстве рассказывали старшие ребята. Давно не мертв он и не жив. Не человек, и не душа. Он бродит по дорогам в темноте, где раньше были люди, но сейчас их нет. Он забирает за собой. Куда? Никто не знал, ведь так никто и не вернулся.

— Он здеся! Здеся ходит!

Кан разозлился. Почувствовал, как что-то мерзкое заполнило голову, распробовал это на языке и ощутил жаром в груди. Посмотрел на тени и уже хотел было смять их, пока они вовсе не исчезнут, но вдруг вспомнил об Анам, испуганно держащей его за руку, и о том, что желания Силы это не его воля.

— И вас он заберет! Заберет-та!

Кан напряженно сжал челюсть.

— Замолчи, — отрезал он.

Старик тут же затих. Не смог ослушаться приказа. Не понял, что произошло и почему не может открыть рта, но с ужасом вскинул косу и хотел уже было броситься вперед. Но Кан оказался быстрее.

— Убери ее и иди уже домой.

Старик опустил косу. Развернулся и против своей воли поковылял в темноту к одному из таких же разоренных, полуживых лачуг.

— Попробуешь преследовать нас, я тебя заставлю ноги себе отрубить, — холодно бросил ему Кан вдогонку, стараясь стереть с губ этот дрянной привкус.

Безумный старик шумно кряхтел, и так, пока косая спина и силуэт косы не растворились во тьме. Как он внезапно появился, так и исчез.

Кан обернулся и обеспокоенно взглянул на Анам. Она дрожала. Все еще смотрела в темноту, будто ожидая, что из нее выскочит кто-то еще. Кан вернул на ее голову спавший капюшон и посильнее подтянул, чтобы больше не слетал. Воздух настолько остыл за последний час, что мороз, казалось, пробирался сквозь одежду.

— Ты в порядке?

— Да... Просто немного испугалась.

— Если что-то не так, только скажи мне. — Кан поймал ее взгляд и крепче сжал ладонь. — Анам, если что-то нужно будет, я все решу, все сделаю.

— Звучит слишком невозможно. Ты ведь не знаешь, что мне нужно. Есть вещи, на которые не способен даже ты.

— А я постараюсь.

— Нет, Кан, ты не понимаешь.

— Это связано с тем Дитя Смерти, да? — вдруг спросил он, и Анам невольно вздрогнула. — Если не хочешь, то не надо, не говори сейчас. Просто знай, что я не оставлю тебя один на один с этим уро... с этой проблемой. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула она. — Спасибо.

Когда они вернулись, поместье еще не спало, дорогу от ворот до дверей тщательно подметали, вбивали колышки по краям, тянули ленточки и вешали на них цветы и рябину. У конюшни стояло несколько новых карет, те, которые не поместились, остались под летним навесом. Внутри, в коридорах, мельтешили слуги и приехавшие заранее гости. Передвигались они тихо и постоянно шептались. Все обсуждали завтрашний день, красавицу-невесту, молодость, и никто не посмел в эту торжественную ночь вспомнить о пугающих вестях, приходящих отовсюду. Никто не говорил, как накалились отношения между Служителями и Последователями, что бродит около города человек с корявым лицом, предвестник конца света, что падают обезумевшие души, и рождаются то тут, то там мертвые младенцы. Все шептались, какое платье будет у невесты, обсуждали, что готовят завтра на празднование, и как поздравить молодых. И только Кан видел, что как бы они не смеялись, их тени внутри немели от страха.

Он проводил Анам до комнаты и невольно задержался на пороге. Засмотрелся на ее взъерошенные и завившиеся волосы, на румянец, еще не сошедший с лица, и с умилением заметил, как трепетно она сжимала цветы, впервые оказавшиеся в тепле.

— Спокойной ночи, — улыбнулась она, ожидая, что Кан ответит ей тем же и уйдет, но он почему-то молчал и не уходил. Анам смутилась и, подумав, что он не расслышал, сказала громче: — Наверное, уже поздно, да? Ты не устал?

— Что? А... нет, не устал.

— А я вот устала, — неловко засмеялась она, пряча взгляд. — Немного вот. Ладно, спокойной ночи. Увидимся завтра.

— Погоди, — он подался вперед. — Можно тебя поцеловать?

— Да что же ты... заладил. Постой. А чего это так действие у прошлого поцелуя быстро закончилось? После него и пяти часов не прошло.

— А потому что этот не для того, чтобы меня успокоить. — Кан улыбнулся. — А потому что мне просто нравится.

— Ага, так вот оно как, — подняла она брови. — Нравится, значит.

— Да. И ты даже не представляешь как.

— Не представляю... Ну и как же?

— Так, что я хотел бы тебя не только в губы поцеловать. И не только поцеловать.

Она вскинула на него взгляд и резко вздохнула, расправляя плечи, замирая и сжимая челюсть.

— Ну, поняла, — выдала она сипло. — Значит... завтра тогда приходи. После празднества.

Кан поначалу не поверил, но тут же понял, что это вовсе не шутка, и еще шире распахнул глаза.

— Правда?.. — уточнил он на всякий случай. — Ты правда этого хочешь?

— Да, — ответила она и тихо добавила, засмущавшись еще больше: — Наверное. Может, я тоже тебя хочу не только в губы поцеловать. — Всю ее бросило в жар. — Спокойной ночи, Кан.

— Анам, я...

— Все! — она отодвинула его с проема и схватилась за ручку. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Она кивнула и, не поднимая взгляда, закрыла побыстрее дверь, оставив Кана один на один с ее последними распаляющими словами и таким желанным обещанием, до которого было одновременно так далеко и близко.

Незаметно прошла ночь и наступило утро. Совсем рано, когда еще не поднялось солнце, в комнату Магды зашли девушки в белых одеяниях с закрытыми такой же тканью лицами и свечами в руках, что-то напевая, будя ее и уводя из комнаты в одной сорочке. Они бесшумно шли по коридорам, хихикали и лукаво посматривали по сторонам.

— О-ой, не попасться жениху, — шепотом пели они. — О-ой, я невесту украду.

— Да что же за несчастье, — вторила им Магда, пытаясь скрыть улыбку. — Да что же мне за горе.

Невеста всегда должна была причитать до свадьбы. Должна была плакать, стенать, жаловаться на тяжелую судьбу, пока ее крадут и прячут, а потом расчесывают и заплетают волосы.

— О-ой, в белых лодочках не похожу, — пела Магда, смотря как в отражении зеркала танцуют маленькие огоньки свечей, как расчесывают ее девушки, покачиваются в такт и примурлыкивают.

— О-ой, не походишь, — замотали они головами.

— О-ой, заплетите мне ленточки в косы. — Магда выглядела немного опухшей, хотя сон уже сняло как рукой. Ее охватило волнение, щекочущее горло изнутри, трепетное и в то же время мутящее голову. В маленькой комнате было неимоверно душно, но отчего-то ноги и руки дрожали от холода. — О-ой, маменька, негоже волю мне больше хранить.

— Негоже девице свободной быть.

В полутьме, среди десятка свечей, они помогли ей омыться, обтерли, надели сначала рубаху из тонкого льна, затем несколько просторных юбок, а сверху сарафан из белой парчи с синим узором, украшенный жемчугом и мехом. Надели и белый свадебный венец с длинными лентами, ажурный, с камнями и бахромой. На ноги — красные подвенечные туфельки на маленьком каблучке.

— Ой, солнце встало, — залепетали девушки, поправляя костюм. — Пошел жених искать свою невесту.

— Ой, горе мне, — засмеялась Магда, оборачиваясь и смотря на дверь. — Ой, что же за несчастье, если не найдет.

Волнение переросло в ласковый трепет. Она ничего не могла с собой поделать. Улыбалась, утирая слезы. Смеялась, причитая. И девушки, переглядываясь и веселясь, все пели, что не отдадут невесту, что спрятали ее так хорошо, мол, пусть жених ищет сотни лет, но если не любит, не найдет.

— Реветь мне сотни лет, — шептала она.

Девушки усадили Магду спиной к двери прямо перед зеркалом, прикрыли ее лицо полупрозрачной светлой тканью, потушили все свечи, кроме одной в ее руке, а сами спрятались по углам. Магда не отрывала взгляда от нечеткого отражения дверной ручки. Все ждала, когда она дернется, распахнется створка и мелькнет в проеме его лицо.

Как же она любила его! Ох, если бы она знала, когда встретила его тогда, в той шумной маленькой таверне, что все так обернется.

Три года назад, когда Магда приехала в Кридхе, как представитель семьи Аонарх, она тут же поняла, что эта роль ей не по душе. Подслушав ненароком у купцов, что «ох, эти юнцы наглые на телегах гоняют по льду и всю рыбу пугают!», она тут же сменила одежду на деревенскую и, оставив Лерия одного разбираться с делами, упорхнула в местную таверну, где обычно и собиралась эта наглая молодежь.

И там был он. Энто. Важно стоял среди красивых девчонок и мог к себе то одну прижать, то второй и третьей поцеловать ручки и щеки. Жених завидный, на весь город знаменитый, и каждая ему глазки строила и приносила венки из китовых слезок. Магде Энто тоже приглянулся. Загорелый, мускулистый, в себе уверенный, к тому же еще и делает, что хочет, и других не слушает. Как же она могла на него не засмотреться! Вот только бегать за ним Магда не стала. Наврала, что катания по речке ей куда интересней, чем общение с ним, и сказала строго, чтобы он ее не трогал и даже не пытался к ней приставать, как к другим девчонкам. Сама, конечно, все ждала, пока он к ней подойдет, и радовалась, когда он взял ее за руку, но вслух ничего не говорила.

Сработала природная хитрость. Ни на одну из девушек Энто больше не смотрел, сказал Магде все прямо, что она ему понравилась, и он хотел бы с ней увидеться наедине. Но она ему тогда ничего не ответила, а потом и вовсе исчезла. Он долго искал ее, спрашивал у всех, откуда она, с кем говорила и куда ушла. Но из местных жителей ее никто не знал, и Энто даже засомневался, а была ли она настоящей. Нежная и красивая, будто ручеек, что бликует солнечными пятнышками, будто теплый южный ветер, будто Голау, покровительница света, изящная и женственная, что жила в лучах и искрах.

Прошло полгода, прежде чем он вдруг увидел ее на реке у саней, на которых его друг катал девчонок. Все такую же счастливую и прелестную. В теплом кожухе и каком-то цветочном ярком платке. Энто тут же увел ее в сторону и рассказал, как долго искал ее, спросил, куда же она пропадала, где была и кто она такая. Но Магда ничего ему не ответила, зато оставшуюся неделю гуляла с ним, веселилась на гульбищах и даже побыла в поместье, познакомившись с Оливией и Рэусом.

А потом вдруг снова исчезла.

И в этот раз Энто разозлился уже по-настоящему. И пошел ее искать, только не как раньше, спрашивая у местных, а заявился сразу к главе города.

— Вы должны о ней знать! — Энто впервые за столько лет не смог сдержать гнева. — Она же не просто местная или из какой-нибудь деревни. У нее же руки в жизни работы не знали. И говорит она очень красиво и складно. И глаза у нее такие... полностью черные.

— Энто, — спокойно ответил ему тогда глава, понимая, что правды скрыть не сможет. — В то время, что ты назвал, к нам в город приезжали Аонархи. И старшая дочь семьи то на встречи не приходила, то вообще на недели пропадала. Вот и думай.

И почему-то Энто тогда вовсе не удивился, не стал даже сомневаться, правда ли это. Он просто принял, кто она на самом деле, будто понимая, что знал все с самого начала. Конечно же, она была особенной. Разве могло быть иначе?

Она вернулась через год. Узнав от главы, что в Кридхе приезжают Аонархи, Энто пришел на заседание в ратуше уже как член семьи Драори. И наконец встретил ее. И она была совсем другой. Почти не улыбалась, держалась отстраненно и говорила сухо, но стоило ей пересечься с ним взглядом, как сердце ее екало, в глазах вспыхивал огонек, и она уже не могла сдержать мимолетной сладкой улыбки.

И после формальной встречи, когда он привез Магду в свое поместье, он не обвинял ее ни в обмане, ни в этих исчезновениях, не говорил ни о ее статусе, ни о семье, он только сказал ей от всего сердца, что любит, и она, расчувствовавшись, сказала ему, что тоже.

В тот вечер она выпила чуть больше, чем должна была. Она волновалась. Грустила. Это был последний день перед ее отъездом туда, в треклятый Белый Замок. В ее темницу. Могилу. Она бы отдала все, чтобы остаться здесь, и, наверное, поэтому без стыда снимала с себя одежду, и поэтому с таким жаром и страстью отвечала на его поцелуи, изгибалась и стонала. Она даже не знала, захочет ли Энто быть с ней после этого, захочет ли еще встречи и будет ли ждать ее. Но он, встав рано утром и ненадолго отлучившись, вернулся с семейным кольцом. Встал на колено и сделал предложение.

— Я помогу тебе сбежать. Я спрячу. Я защищу, если он отправит своих гончих. Лина, я очень люблю тебя. Стань моей женой.

— А вдруг... — плакала она тогда и от горя, и счастья, прикрывая обнаженное тело холодной мятой простыней. — А вдруг Сила выберет меня? Ты...

— Лина, мне все равно. Пусть выбирает. Какая разница, если я люблю тебя. Я просто хочу, чтобы ты была рядом.

Он отдал ей все для побега: и нефритовый кинжал, и ценное зелье, которое его семья хранила, как реликвию. Он писал ей письма, терпеливо ждал от нее ответов. Он с месяц жил в деревне у Северной Скалы, в ожидании, когда она передаст ему весточку, что готова бежать, и в день, когда это произошло, он со всем снаряжением и лошадьми ждал ее в лесу у подножья скалы. Ей нужно было лишь спуститься. Всего лишь каких-то жалких полчаса, и он бы увидел ее. Обнял бы. Вновь смог бы прикоснуться к ее губам.

Но она не пришла. Он лишь почувствовал всплеск Силы там, на самом верху, а потом все затихло. В то мгновение сердце его будто перестало биться. Энто казалось, что мир вокруг тоже перестал существовать. Он просто ждал до рассвета, впервые в своей жизни растерявшись и не понимая, что ему делать. Не зная, что там произошло, кому перешла Сила и жива ли Магда. Он смотрел на Белый замок вдалеке, и только думал о письме в нагрудном кармане, где она написала ему, что беременна.

Энто никогда не сдавался. Даже когда Лина говорила ему, что он ей неинтересен и что она никогда его не полюбит, даже когда внезапно исчезала на долгие месяцы, когда не спустилась к нему в ту самую ночь, и сегодня, когда ее спрятали белые девы. Он никогда не сдавался.

И вот он дошел до заветной комнаты. Взялся за изогнутую темную ручку и распахнул дверь. Сколько же времени прошло перед этим мгновением.

Ее силуэт в белом сарафане, освещенный догорающей тонкой свечой, отражался в овальном зеркале. Жемчужинки и драгоценные камушки мягко и таинственно бликовали в полумраке. Сердце его замолотило. Он решительно шагнул вперед. Вдруг подумалось, что Магда, как только обернется к нему, тут же мило улыбнется и исчезнет, что скользнет она в зеркало, хитро смеясь, и растворится в собственном отражении. Вот она, Голау, что как свет, который ты видишь, но не можешь прижать к себе.

Энто подошел к ней, на секунды заполняя замерший воздух эхом шагов. Почувствовал, как дрогнула рука. Затем, закрыв глаза, поднял ладонь, положил на ее острое плечо и прошептал, чувствуя горячее тело сквозь плотную ткань:

— Нашел тебя, моя невеста. Так будь теперь моей женой.

Трещала свечка в тишине. Обжигала теплым воском ее пальцы. Вот она, Голау, и никуда она не исчезла.

— Буду, — прошептала Магда. — Я буду... Меня нашел ты, мой жених. И я твоя... — она задула свечку и повторила предано и со слезами в голосе: — И я теперь твоя жена.

Она обернулась, он тут же откинул с ее лица ткань, коснулся щек, провел большим пальцем по скуле, по брови, утер слезы, размазал их по пухлым губам. Едва удержался от поцелуя, чтобы не нарушить традиции.

Нашлась наконец его Лина, потерянная невеста.

Он взял ее за руку и повел прочь из темной комнаты. Девушки в белых одеяниях, последовавшие за ними, засмеялись, захлопали и запели:

— Нашел жени-их неве-есту! И радостна она! Нашел жених неве-есту, все прятали мы зря!

— А коль нашел, то любит, чиста его душа! Так пусть жених с невестой теперь будет всегда!

На улице уже ждала тройка с бубенцами. Белогривые кони с разноцветными ленточками и бусинами весело фыркали и нежились на ярком раннем солнышке. На главной лошади, кореннике, красовалась позолоченная дуга с орнаментом и искусной резьбой, а на кожаной сбруе звенели медные колокольчики. Гости, выстроившиеся вдоль дороги, радостно кричали, подпевали и бросали в молодоженов зерно и хмель. Одетые в шубы и цветные платки, они подбрасывали высоко варежки и хлопали в ладоши. Среди них бодро махали руками Оливия и Рэус, а за ними о чем-то болтали Кан с Анам.

У повозки стоял Фриска. Рыжие короткие волосы его были зализаны назад, а на руке повязано вышитое полотенце, которое означало, что дружкой на свадьбу был выбран именно он, и потому в его обязанности входило веселить народ да следить, чтобы обряд прошел хорошо.

— Нашел невесту все-таки жених! — громко крикнул он, чтобы все его услышали. — Кто подсказал, а? Ну! Признавайтесь, кто из вас?!

— Я! Я! — закричали из толпы. — Нет, я! Я провел его!

— А кто подсказывал, тому проказник Гах сегодня пить не даст! Вот так!

Гости недовольно взвыли.

— А, дружка, а? Сам-то не подсказывал?! — закричали ему в ответ.

— Как я подсказывать-то мог, если я в это время уже пил!

Все весело засмеялись.

Жених и невеста уселись в тройку. Энто накинул на Магду белую шубку, лежавшую на сиденье, и укрыл их ноги теплым пледом. Кучер в мохнатой шапке стеганул лошадей, те заржали и помчались по длинной дороге. Из-под повозки полетел в стороны снег, и в чудной песне слился с топотом копыт гром бубенцов и колокольцев. Магда прищурилась от ветра и крупных хлопьев снега, чувствуя, как пахнет морозом, утром и песцовым мехом. Она держала Энто за крепкую ладонь, и в груди ее все будто журчало и переливалось. Он пододвинулся ближе.

— Ты как себя чувствуешь?! — крикнул ей на ухо Энто. — Все в порядке?! Хорошо спала?!

Она закивала. Эту ночь она не спала. Так сильно переживала, что попросту не смогла сомкнуть глаз.

— Ты красивая!

Она улыбнулась и, повернув его голову, придвинулась к уху.

— Только сегодня?! — сквозь звон громко спросила она.

Он замотал головой.

— Просто сегодня особенно! Как Голау!

Она вдруг смущенно подняла брови, а затем нежно и игриво поцеловала в щечку. Он рассмеялся и приобнял ее, стряхивая снежинки с темных волос у лица.

Гости ехали следом за ними, и их перекрикивания и запевки разносились на всю округу. Кто-то явно уже начал отмечать.

Через полчаса они прибыли к большому дубу с голубоватыми листьями неподалеку от города. Развесистый, тысячелетний и гордо возвышающийся над другими елями и соснами, последний из своего рода, оставшийся со времен процветания магии. Энто с Магдой медленно обошли его и встретились на другой стороне. Затем Оливия, взяв их ладони, перевязала белой веревочкой, которую сама сплела накануне. Так мать жениха связывала молодых, благословляла на долгую жизнь вместе и любовь. Красную нить на их руки повязал Кан. По традиции она отпугивала злых существ и крепила союз молодых. Обычно это делал отец невесты, но Магда скорее отказалась бы от свадьбы, чем согласилась увидеть на ней Хозяина. Вместо него должен был выступить Рэус, но в последний момент она передумала и решила, что Иоканаан подходит на эту роль куда больше. Все-таки, в них текла одна кровь.

— И будете любить, пока Смерть не заберет души в забвение? — спросила Оливия, держа их за руки.

— Да, — четко ответил Энто.

— Да, — шепнула Магда.

Забегали вокруг девушки в белом, бросая хмель в воздух, снимая ткани с лиц и припевая:

— Ох, полюбила как девчушка, и теперь она — жена! Их связали нити древа, вместе будут навсегда!

— Пусть сегодня Гах резвится! Пусть щедра будет Надар Бетха! Путь добра!

— Ох, напьемся! Ох, как напьемся! — закричал Фриска, выскочив вперед.

Народ радостно закричал.

После обряда все отправились обратно в поместье, где их уже ждали накрытые длинные столы в большом зале с высокими потолками. Пахло медом и жареным мясом. Лежали на расписных тарелках закуски: моченые яблоки, грибы и украшенные плетеным тестом пироги. По центру каждого стола красовались и кролики с клюквенным соусом, и поросята, и запеченные с томатами гуси. Разливали слуги и заморское вино, и горячий пряный сбитень, и медовуху. Гости громко разговаривали, другие танцевали, кто-то безостановочно произносил тосты и поднимал бокалы. И чокались, чокались, чокались.

Музыканты играли на цимбалах, дудочках и лютнях. Магда после первого танца с Энто, за которым с таким упоением наблюдали остальные, оттанцевала с Рэусом, Фриской, и даже Иоканаан, следуя традициям, предложил ей станцевать. Она, конечно же, согласилась. И улыбалась уже искренне, без страха смотря в его глаза, притоптывая ножкой и уверенно держа за руку.

— Поздравляю еще раз, — сказал Кан, закручивая ее и ловя другой рукой.

— Спасибо!

— И я хотел еще раз тебя поблагодарить. За то, что спасла меня тогда. — Он сделал шаг назад, а затем вперед. — Мы никогда не были особо близки, и сейчас я начинаю думать, что очень зря. В любом случае, спасибо.

— Да нет, что ты... — она отвела взгляд, неловко засмеявшись. — Я спасала тебя только для того, чтобы Сила резко не перешла ко мне и не свела с ума.

— Если бы ты правда делала все только из-за этого... — он вновь закружил ее, — то отрезала бы мне язык, чтобы я не мог приказывать, и связала бы, чтобы я не смог убить сам себя. Удобно, да? Сила осталась бы во мне, но я больше не представлял бы угрозы. Что? Не говори, что не думала об этом.

Она ошарашенно подняла на него взгляд, перехватывая ладонь, затем ступая в сторону и чувствуя, что сердце затихло от ужаса. Она спешно начала придумывать какие-то оправдания, но поняла, что ее молчание уже сказало за нее куда больше.

— Я бы не смогла, — прошептала она сдавлено. — Даже если и думала о таком, я бы никогда не осмелилась.

— Знаю.

— Но ты бы осмелился, да? — она ступила вбок и вперед.

Он промолчал.

— Прости, — вдруг прошептала Магда.

— Простим все друг другу и забудем, — Кан сдержанно улыбнулся. — Я правда рад за тебя. Еще никогда не видел, чтобы ты была настолько живой. Ты будто даже стала красивей.

— Вот вы, мужчины, конечно... Чтобы вы знали, я всегда очень красивая, — рассмеялась она, а потом ее лицо вдруг стало серьезным. — Ты тоже изменился. Иоканаан, пообещай мне, я тебя умоляю, пообещай, что никогда не станешь, как Хозяин. Я прошу.

Они сделали несколько шагов, топнули, затем пошли в другую сторону.

— Хорошо.

— Знаешь... Я не была уверена говорить тебе или нет, я даже Энто еще об этом не сказала, но... Я тут думала и, кажется, я уже выбрала имя. Если это будет девочка, то назову ее Илва, как маму. А если мальчик... то Авин.

Кан заметил, как блеснули ее мокрые глаза.

— Звучит хорошо. — Он в который раз закружил ее, замечая, что песня подходит к концу.

— И, знаешь, если Юдоль больше не проснется и миру придет конец, то мне уже как-то и не страшно, что ли. Раньше было, а теперь, когда я наконец стала его женой, то будто уже и не боюсь умирать. Нет, мне будто теперь кажется, что я не умру.

Вдруг громко стукнули в барабан, свистнула дудочка, музыканты взяли последнюю ноту и затихли. Все замерли. Закончился танец, и раздались на весь зал аплодисменты, мужчины поклонились партнершам, и те вежливо склонили головы в ответ. Положив ее ладонь на свою, Кан отвел сестру обратно к столу, к месту возле Энто. Тот сразу же взволнованно взглянул на нее, а затем перевел недоверчивый взгляд на Кана. Все время танца он следил, как менялось ее выражение лица, и готов был в любой момент увести ее. Кан чувствовал этот взгляд, но он казался ему не более чем раздражающим.

— Благодарю за участие в обряде, — холодно сказал ему Энто, — несмотря на то, что вы к нашим верованиям никак не причастны.

— Как же я могу стоять в стороне, когда к этому причастна Магда, — совсем не дружелюбно улыбнулся Кан. — Я же ее брат.

— До этого у тебя прекрасно это получалось...

— Кстати, Кан! — встряла Магда. — Наверное, будет невежливо, если Анам останется без танца, да? Пока еще играют такие задорные песни, думаю, тебе стоит пригласить ее.

Он несколько помедлил, оглядел Энто, останавливая взгляд на его напряженных тенях, а потом вяло приподнял уголки губ.

— Хорошо, — наконец ответил Кан. — Не буду заставлять Анам ждать.

Он кивнул им, давая понять, что разговор закончен, и ушел. Магда еще несколько секунд провожала брата взглядом, будто стараясь убедить себя, что все хорошо, а потом перевела его на Энто.

— Говорила же так не говорить.

— Говорила, Лина, ты мне все говорила, любимая, — ласково улыбнулся он, целуя ее.

Губы его были одновременно сладкие и горькие от крепкого напитка. Магда закрыла глаза, кладя руку на его щеку и не представляя, можно ли быть еще счастливей, чем сейчас. Может быть, она станет, когда на утро проснется в его постели уже женой? А может, когда увидит лицо их ребенка? Или когда малыш их скажет «мама» или «папа»? Она не знала, что будет, да и не хотела знать. Ей было достаточно того теплого маленького счастья, что есть сейчас.

— О-о! — заметил их поцелуй Фриска и громко закричал, хлопая и привлекая внимание к молодоженам. — Ну-к, давайте покричим! Лю-бо!

Народ начал весело подыгрывать ему, крича и хлопая в такт.

— Лю-бо! Лю-бо!

За одним танцем следовал другой. Напитки лились рекой. Оливия с Рэусом лишь в самом начале поздравили молодых, а потом весь вечер веселились от души, опрокидывая бокал за бокалом. Кан с Анам несколько раз выходили в центр на пляски. Там, где Анам что-то не знала, Кан с легкостью направлял ее. С ним она могла просто расслабиться, доверив вести себя по залу среди других пар. Иногда она, чувствуя его совсем близко, краснела, не к месту вспоминала их вчерашний разговор и отводила взгляд.

Фриска веселил народ на славу, скакал в шубе медведя, устраивал хоровод, задавал гостям каверзные вопросы, играя в «чья пьяная голова чью переспорит‎». Празднество все продолжалось. Несколько господ в углу обсуждали, куда лучше пойти охотиться на кабана на следующей неделе. Неподалеку от них, постоянно переходя на другой язык, рассказывал о столичных делах Последователь Альвин, младший из Армаилтов.

Несмотря на глубокую ночь за стенами, зал был заполнен светом и переливался песнями и голосами. И этот яркий миг, это мгновение радости, когда все словно становились беззаботными и беспечальными детьми, теплом сохранил в душе мирское счастье. Казалось, Гах и правда, проказничал на застолье, перескакивал из одного смеха в другой, прыгал под ногами пляшущих, забирался на затылки и щекотал шею прядками волос, а потом бултыхался в крепком вине мелкими пузырьками. И если и был он тут, если и правда лукавил, заставляя глаза людей сверкать, то даже он не знал или попросту позабыл о надвигающейся вечной темноте с последней на этой земле зимой.

Время перевалило за полночь. После очередного танца, Анам отлучилась на пару минут к столу с закусками, а когда вернулась, то не нашла Кана на месте. Она прошла все вдоль и поперек, высматривая его в толпе, но его нигде не было. Это заставило ее напрячься. Учитывая, как много тот выпил, могло случиться что-то нехорошее.

Наконец, она пересеклась взглядом с черными глазами. Но не Кана. Это была Магда. Анам тут же поспешила к ней, собираясь узнать, не видела ли она его, но та опередила ее:

— Ты не видела Энто? — в ее голосе звучало неприкрытое волнение. — Он минут пятнадцать назад куда-то ушел. Пьяный... Ох, я не уследила.

— Кан примерно тогда же пропал. И я тоже не могу найти его.

Магда, вмиг все поняв и представив самые ужасные последствия, округлила испуганные глаза. Так она и застыла на несколько секунд, а потом молча взяла Анам за руку и потащила за собой. Надо было срочно найти их. Кажется, напряжение, росшее с самой первой встречи, наконец достигло пика.

Они вновь обошли зал и, убедившись, что здесь их нет, вышли в коридоры поместья. Оливия с Рэусом, заметив уходящих Магду с Анам, присоединились к ним.

А было все так. Пятнадцать минут назад Энто с Каном пересеклись у одного из столов с угощениями. Сначала они, как только могли, пытались сделать вид, что не заметили друг друга, но, уже оба сильно захмелевшие, продержались недолго. Все началось с легкого: «Блгадарю, что вели себя на застолье премлмо. Теперь мня интересуе-ет, когда вы его... это... эм, покинете. И поместье тоже‎». Кан в долгу не остался и ответил, стараясь четко выговорить хотя бы одно слово: «Слышать от чловека, который... м-м... обесчестил мою сестру до свадьбы, о премлемсти поведения немного забавно. Но... раздаржаюс-ще». Закончилась беседа уже на улице, у озера с можжевельниками, под яркой луной, где не было лишних глаз. Они уже занесли кулаки, чтобы все разъяснить, как кто-то из них вдруг уловил последнюю здравую мысль, что Магда расстроится, если они побьют друг друга. Поэтому выяснить, кто же из них прав, решили иначе.

План был гениален и прост. И родили они его вдвоем, объединив два неработающих мозга в один, хоть и большой, но все равно неработающий. Узнать, кто из них мужественнее, смелее и достойнее, они решили, босиком пройдясь по озеру. Победит тот, кто первый пересечет его, ни разу не упав и не провалившись, а проигравший должен будет публично принести извинения и справедливо получить по лицу, без права дать сдачи. Поначалу они планировали остаться в обуви, но Энто вдруг бросил, что «в бтинках-то озеро и ребенок прдет. А вот босиком, Кан, вот ты сможешь?» И тот вместо ответа начал разуваться.

Энто, закатав рукава белого камзола, тоже теперь стягивал дорогие украшенные золотыми нитями туфли и неуклюже бросал их в можжевельники. Он хоть и пошатывался, и мир перед глазами все куда-то уплывал, но стоял еще уверенно. Кан же, решив не рисковать, сел в снег прямо в костюме из роскошного аксамита и тоже кинул обувь через плечо.

— Озеро-то... это-м... слишком твердое, нверное. — Кан поднялся, ступая на снег босыми ногами. — Так мы оба его прдем.

— Не прдем, — мотнул головой Энто. — Я сщас его стоплю. Тонюсенькое будет.

— Как?

Энто подошел ко льду, присел на корточки, чуть не завалившись вперед, положил на него ладонь и поднял взгляд. В карих зрачках вдруг замелькали мелкие искры. От этого берега до другого по неширокой линии медленно подплавился лед, и над ним появился слой подтаявшей воды.

— О! — всплеснул руками Кан. — Так он еще и скозл... сколзн... — он почти сдался, но все-таки собрался с силами и старательно выговарил по букве: — Сколь-з-с-кий будет.

Энто поднялся.

— Готов? — он пригнулся и сжал кулаки у груди, готовясь к старту. — С этой дрожки ступишь — все! Праграешь сразу.

— Да понятно. — Кан поддержал его тело, чтобы оно на него не свалилось. — Ну что? Двай уже?

— Двай.

И они шагнули вперед. Босые ноги ступили на мокрый тонкий лед, что тут же предательски захрустел, едва выдерживая вес двоих парней. Шаг. Еще. Ледяная вода заливалась между пальцев, жгла тонкую кожу. Еще шаг. Еще. Скользко. Дул морозный ветер. Дыхание стало резче и глубже. Из-за спины доносилась приглушенная музыка, а по ту сторону жались темной линией можжевельники. Мелькало отражение голубой луны в воде. Еще шаг и половина озера осталась позади.

Дверь поместья вдруг распахнулась. На улицу выскочила Магда. За ней выбежала Анам, и Зюзя, которая спала в сарае неподалеку, подскочила, сорвалась, громко загавкала и побежала за ними, думая, что с ней хотят поиграть. Она весело перепрыгивала кусты, тряся белоснежной шерсткой и фырча.

— Энто! — закричала Магда, в мгновение пересекая дорожку. — Кан! Энто! — Она прямо в сарафане запрыгнула на ограду, перекинув через нее ноги. — Энто!

— Магда! — бежала за ней Анам. — Погоди!

Энто, услышав крики и распознав голос, остановился и обернулся, тут же пытаясь поправить разлохмаченные волосы. Ведь негоже, чтобы Магда увидела его на свадьбе с таким гнездом, а об остальных нюансах ситуации пьяная голова не вспомнила. Кан тоже замедлился, покачиваясь и пытаясь разглядеть приближающиеся силуэты.

Магда, потрясенная, разъяренная и растрепанная, бежала на каблучках по снегу, не чувствуя ни холода, ни буйного ветра. Наконец она добралась до берега, встала у самого края, шумно вздохнула, и ошеломленно, сердито и одурело взглянула на них. Никогда еще Энто не видел ее такой злой.

— Вы! Да вы чего тут! Вы чего тут устроили!? — яростно взвыла она, сжимая в покрасневших руках подол. — Вернулись! Обратно! Быстро!

— Лина, Линчка моя, так и здумана, — заверил ее Энто. — Я только озеро перейду на ту сторну... Все под... м... кнтролем.

— Под контролем?! — еще больше взбесилась она. — Энто! Да ты! Пьянь! Ты обещал мне, что на свадьбе так пить не будешь!

— Да я немного-м, — качнул он головой, шагая дальше и равняясь с Каном.

Лед под ними очень нехорошо захрустел.

— Немного? Серьезно?! — Она аж задохнулась от возмущения. — Погоди... ты что, использовал магию, которую вы другим не показываете, чтобы этот треклятый лед растопить и по нему босиком пройтись?!

Энто вновь остановился и поднял на нее расфокусированный взгляд.

— Да.

— Энто! Ты...

Она еще много чего хотела сказать, но ее вдруг прервал задорный голос позади:

— Лина, да пусть идут! — крикнула ей Оливия, стоявшая с Рэусом у ограды. Зюзя радостно бегала вокруг хозяев и махала хвостом. — Там неглубоко! Вылезут!

— Да как... — она нервно схватилась за голову. — Кан! Ты-то где мозги потерял? Ты чего творишь?

— Магда. Вопрос чес-сти.

Лед невероятно паршиво затрещал. Анам испуганно прижала руку к груди.

— Ох, забери меня Смерть... Все! — взвизгнула Магда, закрывая глаза ладонями. — Я больше не могу на это смотреть!

Энто сделал еще один шаг.

Треск. Громкий. Зюзя звонко залаяла. Энто не успел понять, что произошло, как талый лед под ним вдруг резко проломился. В одно мгновение нога его соскочила вниз и оказалась в оледенелой воде. Кан шагнул к нему, резко хватая за руку и удерживая остальное тело. Но зря. Трещина пошла дальше, проскочила прямо под его ногами, и все. Сломался лед. Раз — и оба они с громким всплеском ушли под воду. Кан только и услышал напоследок громкий крик да лай.

Студеная вода залилась в уши и ноздри. Заполнила рот. Защипала в глазах. Сердце словно остановилось, а потом ударило так сильно, что показалось, будто разорвалось. Голову стиснуло. Темно. Ничего не слышно. Не видно.

Кан заставил себя пошевелиться. Поднял руку, пытаясь всплыть, но вдруг ударился пальцами о твердый лед. Попробовал правее. И здесь нет выхода. Левее. Все. Не выбраться. Легкие вспыхнули изнутри, а тело начало сводить судорогой.

Ему вдруг почудилось, что кто-то смотрит на него из глубины. Но страшно не было. Юдоль, что по-прежнему спала, отчего-то сейчас безмятежно улыбалась. Мычала ему на ухо мамину колыбельную. И хоть Она не произносила ни слова, Кан будто уже слышал эту песню и знал, о чем Она поет. Об опушке леса, где шумели березы и клен, и о старом дубе и коре, что росла по всему замку, на стенах, на полу и на коже. И думалась Ей, и потому теперь и ему, что так странно чувствовать эту кожу, натянутую на тело, так чудно видеть на ней маленькие волоски, трещинки и разные ссадины. Как же чудно и потешно быть живым существом.

Энто резко схватил его за шиворот и дернул за собой. Рэус в это время, подоспевший к озеру с другой стороны, заставил пламя резко обуять все вокруг, чтобы растопить лед, и Кан с Энто смогли бы спокойно выплыть к берегу. Горели рядом и голые ветви деревьев, и сухие кусты, и бедные, так и не пережившие эту зиму можжевельники.

Там и правда оказалось неглубоко. Стоило хоть немного прийти в себя, как они вылезли на берег, мгновенно протрезвев и продрогнув до костей, все в водорослях, тине и песке. Магда, наконец оббежав озеро, кинулась к Энто. Опустилась рядом с ним и порывисто прижала его к себе. Рядом запрыгала Зюзя, обнюхивая Энто, скуля и тыча в его подмышку носом.

— Ну вы... идиоты! — ругалась Магда. — Дурные! Ох, я бы вам головы оторвала, да зачем, если они все равно пустые!

Кан громко закашлял, поднимаясь на ноги, дрожа и обхватывая себя за плечи. В голове все еще плыл неясный, но такой приятный туман чужих мыслей, вплетенных в знакомую мамину колыбельную. Он смотрел на тени вокруг, такие оживленные, подвижные, но не хотел их сдавить. Наблюдать за ними стало куда интереснее.

Он вдруг снова закашлял, отхаркивая ледяную воду из легких и сгибаясь пополам от пробравшего насквозь холода. Мокрая одежда будто примерзала к телу. От каждого вздоха в груди ломило.

— Ты как? — подошла к нему Анам, убирая с его лба мокрые волосы и внимательно осматривая расширенные от шока зрачки. — Дойти сможешь?

— Д-д-да.

— Давайте уже домой! — крикнула Оливия, все это время спокойно наблюдавшая издалека. — Я приказала комнаты посильнее натопить и одеял принести. Пойдемте скорее!

Энто поднялся на ноги, вытирая лицо и пересекаясь взглядом с Каном. Достаточно было секунды, чтобы увидеть в глазах друг друга уважение и признание, и то самое чувство, когда встречаешь похожего на себя человека, пускай в чем-то вы и не согласны. Когда понимаешь, что окажись вы хоть на поле боя, хоть один на один с обезумевшей душой, этот человек спину прикроет и не предаст. И с ним хоть куда. Хоть во льды, хоть на юг и в пустыни. Никто из них сегодня не проиграл, и поэтому выиграли оба.

Энто протянул ему дрожащую ладонь, и Кан пожал ее своей, еще сильнее трясущейся.

— Ну вот! — довольно сказал Рэус. — Настоящая дружба только по пьяни и рождается.

— Господин Рэус, — взволнованно обронила Магда. — Я прошу вас, давайте оставим шутки на потом и отведем их в дом.

— Господин Рэус... Да ты чего, Лина! — засмеялся он. — Ну какой я тебе господин Рэус? Я же теперь тебе папенька. Так и называй. Ох... ладно, бери под руку этого выпивоху, поведем бедолагу домой. — Он перевел взгляд с Энто на Кана, шутливо улыбаясь и не скрывая доброй насмешки. — А вам, многоуважаемый Наследник Аонарх, может, нужно помочь до поместья дойти?

Съежившийся, грязный Кан, больше похожий на промокшего под ливнем бездомного пса, мотнул головой:

— Н-нет. Б-б-благодарю.

Уже у лестницы Магда неожиданно вспомнила про босые ноги.

— Погодите... а где обувка ваша? Вы куда обувь-то дели?

Энто мотнул головой, указывая на огонь, а Кан помог ему, ответив поточнее:

— В к-кустах д-догорает.

Магда взглянула на пылающие можжевельники, запоздало осознавая, что вот на них ее прекрасная свадьба и закончится. Не так она, конечно, представляла первую брачную ночь.

Когда они вернулись обратно, никто из гостей даже не обратил особого внимания на вид жениха. Только Фриска пошутил, что «Магда на чудище болотное не очень похожа, и зря ее Энто полез туда искать». Кто еще держался на ногах, проводили молодоженов в спальню. Оливия покрыла плечи Магды красной тканью, потом обняла по-матерински и закрыла за ними дверь. Никто из гостей, кроме самых близких и главы Хена, не знал, что эта ночь была у них не первой.

Затем Оливия с Рэусом, проверив, что гостей проводили по комнатам, отправились в свои покои.

Оливия, сняв с себя нарядное бархатное платье и надев на смуглое тело полупрозрачную шелковую сорочку, сидела у зеркала, рассматривая отражение и нанося на лицо одну из своих лечебных мазей. Она немного устала, ссутулилась, а ватные ноги после долгих танцев приятно гудели.

Рэус лежал в постели среди атласных одеял и пуховых подушек. Он даже не пытался делать вид, что чем-то занят, и просто с любовью посматривал на безмятежную и такую очаровательную жену.

— Как думаешь, — вдруг сказала она, тщательно растирая мазь по щеке, — много у нас проблем появится из-за того, что мы с Аонархами породнились?

— Да что там, — вяло махнул Рэус. — Людям уже не до этого. Какие тут связи, когда мир вот-вот закончится?

Оливия поймала его взгляд в отражении и нахмурила тонкие брови.

— Думаешь, и правда закончится? — голос ее оставался все таким же спокойным. — Там, на озере, когда ты хотел его растопить, ты все вокруг поджег. Я даже на мгновение забеспокоилась.

— За что? — вдруг хохотнул он. — За можжевельники?

— Нет. — Она бросила на него укоризненный взгляд. — Я к тому, что точечную стихийную магию сейчас почти невозможно создать. На это нужно много сил, а их уже не хватает. Рэус, вместо того, чтобы расплавить конкретное место, у тебя загорелась вся поляна. Это становится опасно. Кажется, от Юдоли в этом мире почти ничего не осталось.

— Ох, ну что ж, плохо, — тяжело вздохнул он, закрывая глаза. — А что я еще могу сказать? Плохо, Оливия, плохо. Но что поделать? Пожить не успеешь, если все время о конце света будешь думать. Могу тебе только предложить прилечь и хорошенько выспаться. — он улыбнулся. — А еще подумать, что вместо можжевельников будем сажать.

Оливия закрыла баночку и вытерла руки. Поднялась, подошла к кровати, сбрасывая тапочки, и забралась к Рэусу. Нежно обняла его, закрывая глаза. Долгий был день.

— Давай можжевельники и посадим, — едва слышно шепнула Оливия. — Чего нам змей бояться и ржавчины? Пусть стоят можжевельники. Они красивые. Ну а если не понравится что-то, то просто снова спалим.

Рэус рассмеялся.

— Ну а чего нам? — улыбнулась она. — Они уже один раз сгорели, теперь будут вести себя поосторожнее. Последствия-то видели. Знают.

— Ну ты жестокая, конечно, — шепнул он, целуя ее плечо и все еще тихо посмеиваясь.

В это время слуги помогли Анам и Кану добраться до комнаты, принеся тазы с теплой водой, полотенца, еще одеяла и чистую одежду. Предложили помощь, но Анам вежливо отказалась.

Воздух здесь, в гранатовой комнате, казался влажным и густым и пах бергамотом и эвкалиптом. Красные оттенки бархатного дивана, занавесей, узоров на стенах словно стали темнее. За окном дремала поздняя ночь. До рассвета было еще далеко, но время явно перевалило за три часа или больше.

Кан сидел на стуле у огня, весь замерзший и помятый. Строгое лицо его не отражало ничего, кроме тяжелых раздумий. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не слышал, как трещали горящие бревна, не чувствовал, как капала с его волос вода, стекая по вискам, и даже не заметил поначалу, как Анам начала расстегивать и стягивать с него кафтан. Однако, как только он увидел ее так близко, разглядел эти желанные губы, румянец на щеках и длинную тонкую шею, в груди его все загорелось. И стало уже не до размышлений. Теперь он смотрел на ее миловидное лицо, и только сейчас, в полумраке, заметил ее родинку под левым глазом, у внешнего уголка.

— Сильно замерз-то, чудь? — Она аккуратно сложила кафтан и повесила на соседнем стуле. — Только ведь в себя пришел, а тут...

— Уже не замерз. — Он следил, как в ее глазах вилось золотистое пламя камина. — Я заставил тебя волноваться, да?

— Немного, — она принялась расстегивать рубашку.

— Это не было похоже на «немного». Твои тени совсем сжались.

— Тени?

— Да, у каждого в груди, в сердце, есть маленькие тени. Это как чувства. И они такие же живые, как любое другое существо, и ими я... я управляю, и... — Он не смог закончить мысль. Анам слишком бесцеремонно стягивала с него одежду. Кан сглотнул, чувствуя, как желание охватывает все его тело. — Анам. Ты не думаешь, что это нечестно, что только ты меня раздеваешь?

Она удивленно подняла на него взгляд.

— Ну, ты же весь промок. Надо в сухое одеться.

— Не надо. — Он выдохнул, едва ли себя сдерживая. — Ты помнишь наш вчерашний разговор?

Она вдруг вздрогнула и отстранилась, не зная, куда деть руки, и неловко сложила их на груди. Возникшая тишина начала давить на уши.

— Анам. Я ничего не буду делать, если ты не захочешь.

Она мельком взглянула на него, на обнаженную грудь, исполосованную шрамами, на крепкие руки, на лицо, вроде спокойное, но при этом впервые за все время покрасневшее. Даже уши его зардели.

— Я хочу, — наконец ответила она. — Просто...

— Тогда можно тебя поцеловать?

Она приложила вдруг похолодевшую ладонь к своим разгоревшимся щекам. Еще сильнее смутилась от того, что так смутилась. И кивнула.

Кан поднялся со стула, шагнул к ней и поцеловал. Ее горячие сухие губы показались сладкими и ласковыми. Руки стали нерешительными. Когда она хотела коснуться его, пальцы замирали, зависали в воздухе, будто стыдливо пригибались, так и не ощутив кожи. Сколько бы он не целовал ее, она не могла к этому привыкнуть, и все внутри нее будто закручивалось вихрем, накалялось, взлетало вверх, щекоча уши и мурашками пробегая по затылку.

Он плавно увел ее к кровати. Усадил на красное атласное покрывало, не прерывая поцелуя. Она не касалась его. Не открывала глаз. Сжалась, словно испуганный кролик, не понимая, что нужно делать, и невыносимо страшась собственных ощущений. Было странно, когда он коснулся губами ее шеи, когда провел ладонью по груди. Анам зажмурилась еще сильнее, когда почувствовала, что пояс ее халата развязан, что Кан стянул его, оголяя ее плечи и грудь. Она шумно и резко вздохнула, прикрываясь и вжимая голову в плечи.

— Все хорошо? — мягко спросил он.

Она ничего не ответила. Только кротко кивнула.

Он впервые видел, чтобы тени в груди так быстро кружились на одном месте. И он не мог объяснить себе, почему ему так нравился запах ее волос, почему так хотелось чувствовать ее шероховатую кожу, касаться этих крошечных затвердевших сосков на налитых грудях, к небольшому животику с вытянутым пупком, мягкому и немного более смуглому, чем грудь. Как же она была невероятно красива, но отчего-то смирна и тиха.

Кан не понимал. Он не мог увидеть ее мыслей, и она сама не могла в них разобраться. Ее тело, охваченное чувственным влечением, все обтекало вожделением изнутри, но мешалось со страхом, будто с грязью, и из-за этого ей становилось стыдно, виновато.

Он опустил руку в ее штаны, нежно касаясь лобка. Волна мурашек накрыла ее. Она сдавленно застонала, потом вдруг отстранилась, прикрыла рот дрожащей ладонью и отвернулась от него, прижимая колени к груди и пряча в них лицо.

— Анам? — растерялся он. — Что-то не так?

Она мотнула головой. Кан нахмурился. Такой ответ ему совсем не понравился. За все это время она так ни разу не посмотрела на него и не произнесла и слова. Очевидно, что-то все-таки было не так. Кан аккуратно сел возле, укрывая ее нагие плечи атласным одеялом, но не дотрагиваясь до нее. Ему подумалось, что касание могло бы напугать сейчас еще сильнее.

— Ты боишься меня?

Она вскинула на него удивленный взгляд, посильнее натягивая одеяло и скрывая им круглые порозовевшие от его касаний груди.

— Нет, — шепнула она. — Я просто... Прости. Сама пообещала тебе, а теперь сама все и испортила.

— И что? — он вздернул бровь. — Ну передумала и передумала. Бывает.

— А... это... — Анам покосилась на его штаны, но тут же смущенно отвела взгляд.

— Да ничего, пройдет. — Он, взяв второе одеяло и укутавшись в него, откинулся назад и прикрыл глаза. Тело, все еще не до конца отогревшееся, едва заметно дрожало. — Анам, ты слишком много переживаешь о том, о чем не следовало бы. Я даже не думал, что ты так умеешь.

— Легко говорить, когда ты уже все знаешь, — насупилась она. — Я... у меня просто ни разу такого еще не было.

— У меня тоже.

Она неверяще взглянула на него.

— Правда, — спокойно продолжил он. — Но какая разница, первый или не первый? Это просто желание. Оно появляется, и ты делаешь то, что хочешь. О чем тут переживать? Хотя... кое-что меня все-таки смутило. Ты так сильно сжалась и испугалась, что мне начало казаться, будто я украл тебя и собирался сделать все насильно.

— Прости.

— Да не извиняйся. Лучше в следующий раз не молчи, а скажи мне прямо, что не так, — голос его звучал на удивление мягко. — Как я могу помочь тебе, если ты ничего мне не говоришь? Не про то, что ты чувствуешь, не про то, что хочет от тебя тот Дитя Смерти.

Анам вмиг помрачнела и осунулась, еще сильнее натягивая одеяло. Она не понимала, почему Кан сейчас припомнил это, однако он был прав. Страх сковывал ее язык.

— Чудь, — едва слышно произнесла она. — А если тебе не понравится, что я скажу?

— Ну ты сначала скажи. А я уже потом решу, понравится или нет.

Она сжала губы, осознавая, что те вещи, которые собирается произнести, она еще ни разу и никому не говорила. Вытащить из самого сердца, вырвать и показать, будто разложив все свои внутренности перед другим — так это казалось больно и просто-напросто невозможно. А если потянуть эту гадость изнутри, а она вдруг зацепит то, чего трогать совершенно нельзя? Но ведь не попробовав, не узнаешь. Только бы с духом собраться. Только бы решиться.

— Он мой отец.

Она сказала это прямо и внезапно. Так резко. Так же, как прыгнуть в прорубь, как отрубить одним ударом головешку курице.

Кан молчал. Анам тоже. Она пыталась понять, как изменился ее мир после того, как она наконец произнесла это вслух. Задрало ли, засвербело ли в сердце? Ей всю жизнь казалось, что в момент, когда она скажет это, ее непременно охватит буря эмоций, но отчего-то голова была спокойной. Было так пусто. И тихо. Только дрова трещали в камине. И Кан дышал, шмыгая носом.

— Тоже не повезло, да? — вдруг усмехнулся он.

Анам такой реакции не ожидала и медленно повернулась к нему, совершенно не зная, что ответить.

— Вот же ж... — тихо засмеялся он. — Никогда бы не подумал, что найдется ублюдок в роли отца похуже Хозяина.

— Кан...

Он резко сел и тут же придвинулся к ней настолько близко, что почти коснулся ее носа своим. Он был зол. В черных глазах замелькали те самые знакомые огоньки нарастающего безумия, жутко поблескивающего и остававшегося дрожью на губах.

— Он что-то делал с тобой? Бил? Резал?

— Не-ет, — вытаращила она глаза. — Нет, что ты! Он никогда не поднимал на меня руку. И на маму тоже. Он не такой.

— Хорошо. — Кан все еще не отрывал внимательного взгляда, высматривая каждую эмоцию на ее лице. Несмотря на вспыхнувшую злость, с выводами он спешить не хотел, поэтому решил просто внимательно все выслушать.

— Он может быть опасен, это так, но... Знаешь, иногда он напоминает мне ребенка, который отрывает головы мухам, не понимая, что это плохо. Он был хорошим, когда был человеком, наверное... Просто он запутался, что это вообще такое. Он всегда заботился обо мне. И мама его все равно очень любила. — На лице ее вдруг мелькнула улыбка. — Не знаю, то ли он так хорошо отыгрывал отца, то ли я была слишком глупым ребенком. Не знаю... Но я ничего не замечала. Я просто ему верила...

Но она вдруг жалобно всхлипнула, сжимая исказившиеся губы и стараясь сдержать слезы.

— А потом мама сильно заболела, — вяло махнула она рукой. — И он правда приносил ей лекарства, пытался помочь. Но когда она умерла, он не заплакал, не огорчился, он забыл сделать вид, что ему жаль. И он с улыбкой предложил мне забрать ее душу с мертвого тела. Я... кха-а... — она всхлипнула, утирая сорвавшиеся слезы. Голос ее перешел на шепот и теперь напоминал звон маленького колокольчика. — Мне... мне ведь было тогда всего семь. Я... я так испугалась. Я просто ничего не поняла. Я плакала, а он так улыбался, я подумала, что это я... что это я как-то неправильно реагирую, что этот страх... что из-за него это я неправильная.

Кан мягко обнял ее, поглаживая по волосам.

— Я тогда совсем ничего не поняла, — шептала она. — Я просто не смогла даже дотронуться до ее души. Когда он... в-вытащил ее, я отбежала. Я спряталась под кровать. — Анам рвано вздохнула. — Я... тогда потом чувствовала, будто это я виновата, будто мама вообще из-за этого и умерла, потому что я ее душу не взяла. И тогда он просто сжал ее, — она стиснула трясущийся кулак. — В-вот так. Так просто! Сжал. И все. И ее больше не стало. Совсем. И он еще забыл про тело потом. И я... боялась ему напомнить про него. Уже потом... я... — она сомкнула перекошенные губы, вздрагивая и утыкаясь в плечо Кана.

— Все хорошо, — он поцеловал ее в ушко. — Сейчас же все хорошо.

— Да, — заревела она, шмыгая носом. — Наверное, да.

— Ты не виновата, Анам. И никому ничего не должна. Чувство вины, оно такое, знаешь, словно болото — мерзкое тухлое и бездонное. Ты сколько потом не пытайся его вычерпать, хоть всю жизнь другим помогай и прощай, но ты это болото никак не изменишь, никакими благими делами. Зато знаешь, что ты можешь сделать?

— М?

— Уйти. — Он погладил ее по плечу, еще сильнее прижимая к себе. — Оставь его, Анам. Не нужно оно тебе, это болото. Уходи.

— Но...

— Оно лишь будет становиться больше, а в конечном итоге сожрет и тебя. Прямо сейчас бери все силы, которые у тебя есть, поднимайся и уходи. А я знаю, что сил тебе хватит. — Кан поймал ее несчастный и такой доверчивый взгляд. И вся она прижалась к нему, нагая, потерявшаяся, совсем ослабевшая в надежных утешающих руках.

— Да, — улыбнулась она дрожащими мокрыми губами. — Да, ты прав. Я попробую, правда попробую уйти. Я просто так устала.

— Если устала, то нужно поспать. Ложись у меня, — он поднял и протянул ей халат. — Куда ты сейчас так поздно пойдешь? Еще и в таком состоянии.

— Да. Пожалуй. — Она взяла его, отворачиваясь и натягивая на вспотевшее тело.

Кан помог ей лечь, укрыл теплым одеялом и прижал к себе. Она еще долго что-то рассказывала ему полушепотом под потрескивание поленьев и завывания ветра за окном. А потом, уже совсем засыпая, шепнула спокойной ночи и сказала в полудреме, что ей было очень приятно, когда Кан целовал ее.

Он еще долго думал обо всем услышанном. Задумчиво смотрел в потолок, украшенный лепниной и расписанный цветочными узорами. Водил пальцами ног по гладкому изножью дубовой кровати, все прокручивая ее слова в голове, вспоминая, как встретил Уильяма там, на горе, и вновь и вновь видя сцену, как слетела голова Марты на свежий снег. А потом он заснул. Разум его опустился в глубинную пустоту. В баюкающую тьму. И осталось с ним только чье-то глуховатое дыхание. Подумалось вдруг, как же все-таки очаровательно дышат живые существа.

И Юдоль тоже вздохнула. Коснулась ступнями холодной, колючей травы. И впились в эту человеческую кожу хрусткие веточки и маленькие камушки, и нос впервые почувствовал что-то совсем для Нее необычайное, и были это запахи, как пахнет лес, как пахнет мокрая земля и эти разноцветные цветы, как их назвали люди: васильки, ромашки и полынь.

И перед Ней явился человек. Он подошел, когда заметил Ее вдалеке. Не понял, что она — это Она. Подумал, что пред ним простая девушка невероятной красоты с волнистыми и солнечными волосами до самых пят. И тело Ее было свободно, без какой-либо ткани, все чистое и словно ненастоящее, словно кожа Ее — белый бархат.

Первый человек, которого Она увидела, показался Ей интересным. Она наблюдала. Ходила за ним. Она так любила людей. И потому Она дала ему свой дар. Хотела посмотреть, что же сделает он, получив в руки Ее кольцо.

Ноги — не ноги. Руки — не руки. Тело — не тело. А кто ты такой?

Здесь, где не существует того, что у вас есть; здесь, где сон мой длится сотни лет; здесь, где ты не слышишь моего голоса, но будто в нем, и он есть ты, и ты есть он. Где голос есть, а слов не существует. Когда же я проснусь, Дитя?

Она. Она спала. И он спал. И колыхался, плавился и сыпался разум.

Он вдруг вскочил, жадно вздохнул, коснулся сердца, чувствуя, что оно бешено колотит, отдавая во всем теле. Его тело? Не его? Как странно, что есть сердце, и оно внутри тела, и оно стучит.

Она мурлыкала. Она спала. Она пела колыбельную. Так громко в его ушах. И почему-то по лицу стекла безмолвная слеза. Он смотрел на руки, что вроде и руки, а вроде и нет. Будто, если все вокруг состоит из одной Силы Юдоли, то какая тогда разница, где его руки, а где воздух и земля, если все это сделано из одного и того же.

— Кан, — звала его Анам, но он не слышал. — Кан.

Он наконец поднял взгляд. Вот тело Анам, живое, настоящее, тени в груди ее все такие же шальные серебряные рыбки. Как рассказать ей про то, что он видел? Ведь не передать словами, потому что слова тоже земные, человеческие. А Оно не отсюда.

— Кан! — она взволнованно потрясла его за плечи. — Ты чего? Что с тобой?

Он мотнул головой. Не должна она ничего знать. Не должна беспокоиться. Не допустит он никогда в жизни, чтобы она хоть еще раз из-за него слезы проливала.

— Просто кошмар, — отстраненно произнес он будто не своим голосом. — Ложись. Спи. Все хорошо.

Она не поверила ему. Смотрела в его мокрые, отчего-то одновременно тревожащие и завораживающие глаза и не верила.

— Чудь, ты плачешь.

Он коснулся щеки рукой. И правда мокрая. И правда слезы. Кан вытер ее и внимательно взглянул на силуэт Анам в темноте. Он не знал, как убедить ее, что все в порядке.

— Сходим завтра снова в город? — произнес он безжизненно, только сейчас начиная вспоминать, какие есть интонации и как можно изменять голос. — Покажешь мне, что там, в восточном районе? — улыбнулся он, тут же ощущая, что такое улыбка и как сжимаются из-за нее губы. — Ты говорила, там какая-то красивая роща есть. И что там на стену где-то можно подняться. — Все возвращалось. Вот он, человек, Иоканаан, здесь, а Юдоль там. И голос его вновь стал переливаться эмоциями. — Сводишь меня туда, где деревянные игрушки продают, зайчиков там всяких и петушков? Где, ты рассказывала, вы с бабушкой тебе зайчика белого покупали на палочке.

Она с опаской смотрела на него, только убеждаясь, что что-то не так. Он не говорил ничего странного, и слез уже не было, но отчего-то все внутри стыло и боязно сжималось, так и крича, что Анам что-то не заметила, не поняла. Однако внешне все было в порядке.

— Да, сходим, Чудь. — Она опустилась на подушку, заглушая тревогу. — Но если с тобой вдруг что-то будет не так, ты же скажешь мне? Да?

— Да, конечно. — Он лег рядом. — Спокойной ночи, Анам.

— Спокойной ночи.

И они снова заснули. И потянулась дальше тягучая темная ночь уже без снов и улыбки Юдоли.

***

Растекалась за мутными облаками густая мгла, и близились за ней предрассветные часы. Вот-вот должен был выглянуть из-за черной линии горизонта круг белого солнца, но не сейчас, еще рано, оно появится через несколько затяжных часов, ну а пока опустошенная земля еще лежала в потемках. И не слышно было ни голосов птиц, ни легкого стрекота, ни свиста ветра. Обмерло все на северной скале в ожидании, и закостенел в безмолвии Белый Замок. Одна лишь покойная тишь.

Кабинет Хозяина, по гладкому мрамору которого все скрежетали когти его тварей, хранил молчание о жутких днях, слившихся для Фрейи в вечность.

Когда Хозяин покидал его, она все равно не шевелилась и смотрела на лестницу, ожидая, что оттуда, из полумрака, вылезут гадкие твари, что вот-вот они побегут, угловато сгибаясь, ломаясь и брызгая в стороны слюной, желтоватой и вязкой. Что вот они, одичавшие кровожадные уродища, вновь прыгнут на нее с опустевшими тупыми глазищами.

И сколько раз за эту вечность Авин с силой хватал ее за лицо, сдавливая щеки, насильно раскрывал рот и вливал в глотку зелье, смеясь, когда она кашляла, давилась и не могла поднять израненных рук. Намеренно выливал маслянистую горькую жидкость мимо губ и на нос, чтобы сестра пыталась вздохнуть, а оно щипало и жгло глубоко в ноздрях.

— Папочка же сказал тебе жи-ить. Папочка же так хочет, чтобы ты жила, моя родная, поэтому пей, выздоравливай. Ну не надо вот так выплевывать. Смотри, у тебя же уже вся моська грязная. — он засмеялся. — Да ну не дергайся. Ты чего? Дай вот тут вытру. Во-от, — он обтер ее лицо тряпкой. — Вот так, красивая моя. Папочка же скоро вернется.

Она задрожала, заскулила, попыталась дернуться.

— Ой, а чего это мы так? — вскинул Авин брови. — Да-а, папа скоро вернется, — закивал он. — Да. Вернется. А ты тут такая грязная. Не хорошо же.

Фрейя зажмурилась.

— Ой! Глазки закрыла, — цыкнул он. — Ну какая ты шутница, милая, чего удумала. Ну ладно, закрывай. Он же все равно придет и прикажет тебе их открыть.

Авин так самозабвенно наслаждался каждым ее мычанием и писком, и его хохот снова и снова заставлял ее тело загибаться и дрожать. Однако, когда Хозяин ступал в кабинет, Авин внезапно затихал. Он становился схож со змеей, готовой кинуться на свою жертву в любую секунду. Безгласно и пристально смотрел на Хозяина остекленевшими глазами, скалился, растягивая улыбку до ушей, и выжидал, бесшумно ступая за ним и останавливаясь, как только он оборачивался и смотрел на него. И это был уже не Авин, а что-то неживое, неестественное для этого мира, застывшее и в упоении выжидающее, чтобы подобраться, влезть в грудную клетку и сожрать, сожрать сердце.

Но Хозяин не обращал на него внимания. Даже когда тот, поняв, что жертва не пугается, ложился к его ногам, ластился о его туфли, таскал Фрейю и резал ее лицо когтями, а потом заплетал ей косички.

— Папочка, а вот так красиво? — расплывался он в улыбочке, тряся ее за локоны.

И когда Хозяин в очередной раз ему ничего не ответил, Авин внезапно схватил ее за клок волос, дернул, подтащил по полу к отцовскому столу и отрезал когтями черные локоны по самые уши. А потом бросил перед Ним, на бумаги.

— Вот, папочка, смотри. — Он раздвигал неровно обрезанные кудряшки по столу. — Просто ты не отвечал мне, вот и я подумал, может, ты не рассмотрел ее косичку. Вот так получше же видно, папочка?

Хозяин и тогда ничего не ответил. Только взглянул на скорчившуюся маленькую дочку с усеченными втрое волосами, в царапинах и тоже уже совсем не похожую на человека. И он бы давно поверил, что она умерла, если бы не тени в измученном трусливом сердечке, которые все еще дергались и искушали, влекли, сводя с ума. Он видел, что она все еще хотела жить и верила, что ее наконец поднимут с треклятого мраморного пола и дадут остаться в тишине, без хриплого дыхания тварей над ухом.

— Папочка, если тебе все равно, может, я добью ее уже? — смеялся Авин, таская ее по кабинету за короткие волосы прямо перед псинами, будто дразня их. — Ну а чего этот щенок так ноет громко, а? Можно я ей глотку вырву, этой милой дряни-то?

— Нет. — Хозяин даже не поднял на него взгляда. — Фрейя, не стони.

Горло ее тут же сжалось, и она не смогла даже всхлипнуть, только шумно и быстро задышала, будто задыхаясь.

— Ох, ну да, ты же такой умненький у нас, ты всегда найдешь правильное решение, да, папа? — Авин с силой отбросил ее и шагнул к отцу. — Может, мне тогда тебя убить? М? Раз ее никак нельзя.

Хозяин вновь перестал реагировать на него. Только мелко что-то записывал на пожелтевшие от времени листы.

— Пап? А, пап? Ты — невероятно унылый мерзкий ублюдок. Ты знал об этом? — Авин, взяв со стола перочинный нож, стал отрезать себе пальцы и выкладывать их перед отцом, заливая бумагу кровью. На их месте тут же отрастали новые, а он снова их отрезал, и так, пока из них не выложилась длинная кривая линия, от края до края стола. — Смотри, как красиво! Освежает этот скучный... этот блядский кабинет. Не думаешь? Ох, твое вырванное сердце среди них смотрелось бы так вкусно... — Лицо его вдруг помрачнело и скривилось от недовольства. — Хах... ты заставляешь меня отчаиваться, папа. Представляешь? Меня! Какое же это все тоскливое зрелище. Просто скучнейшее..

И так повторялись день за днем. Все тянулась и тянулась эта проклятая вечность. И Фрейя чувствовала, что разум ее медленно гаснет. Она уже и не думала, что когда-нибудь сможет сама встать на ноги, не думала ни о пропавших братьях и сестрах, ни о расческе, которой ее причесывал Лерий, ни о деревне, где плясали огоньки, ни о чем. Ничего не осталось. Только полная мгла и последний огонек в груди, единственный, который придавал ей сил жить.

В редкие моменты она видела в глазах брата того самого, прежнего Авина, который рассказывал ей в детстве про звезды. Только поэтому она еще держалась и верила, что что-то изменится, даже когда не чувствовала ног, и когда лицо ее, все исполосованное, саднило и горело.

И все изменилось той самой ночью.

В кабинет сквозь высокие витражные окна просачивался призрачный свет голубого полумесяца. Фрейя, вновь свернувшись в комочек на диване, смотрела на тени от стульев, криво растянувшиеся на мраморных квадратах.

Вдруг ручка дернулась, и дверь начала медленно открываться, впуская в кабинет длинную полосу бледно-желтого света из коридора, где горели свечи. Наконец совсем отворилась и коснулась стены. Повисла тишина. Фрейя не двигалась. Гончие все так же тихо спали наверху. Безучастную тишину нарушил осторожный шаг. Быстрый, но не громкий. Затем еще один. Еще. И они вдруг стали ускоряться.

Мелькнул перед ней темный силуэт, приблизился и резко опустился на колени, заглядывая в лицо. Это был Авин. Снявший наконец церемониальную одежду, накинувший какой-то темный плащ, с криво забранными длинными волосами и с глазами, так похожими на человеческие, с таким трагическим взглядом. Он достал бутылек, в этот раз другого цвета, взял ее лицо, приподнимая и внезапно аккуратно вливая в нее зелье. Фрейя не сопротивлялась.

— Прелесть моя, — вдруг прошептал он. — Лежишь тут, да? Ну да... Да. Ничего. Сейчас встанешь. Оно мигом тебя на ноги поставит.

Фрейя взглянула на него воспаленными бесцветными глазами.

— Пойдем, дорогая, вставай. — Он начал поднимать ее, сажая на диван и накидывая ей на плечи такой же балахон. Просунул в него безвольные руки, закрепил спереди, завязал и накинул на голову капюшон, придвигаясь совсем близко и так вкрадчиво и пылко шепча: — Давай убежим отсюда, Фрейя.

Он был к ней так близко. Она слышала его дыхание. Чувствовала холодные ладони на своих плечах.

Последние слова, донесшиеся сквозь предобморочную пелену, сотрясли и разбили мир вокруг. Земля под ногами словно раскололась, а потом и вовсе исчезла. Ее охватили эмоции. Она всхлипнула, но тут же заставила себя заткнуться, прикусив язык, лишь бы не произнести ни одного лишнего звука.

Внутри вновь вспыхнул почти потухший огонек надежды, и слезы омыли бескровное, обезображенное лицо.

Она через боль подняла подгибающуюся руку, сама удивляясь, что ей хватило на это сил, и самыми кончиками коченеющих пальцев робко коснулась его груди. Точнее даже не ее, а лишь грубой ткани балахона.

— Ну и чего ты тычешь-то в меня? — поднял он брови, беря ее за запястье. — Пойдем в деревню, где огоньки, м?

Она согнулась, пытаясь вздохнуть сквозь потрескавшиеся непослушные губы. С хрипом втянула воздух и дернула плечами.

— Будешь громко реветь — псины сожрут. — Авин поднялся высоким силуэтом на фоне призрачной луны, отбросил полы черного балахона и потянул ее к себе. — Пойдешь за мной?

Фрейя закивала и попыталась встать. Слабые ноги подвели ее, она почти упала, но Авин тут же дернул ее на себя, придерживая и заглядывая в лицо. Так близко и трепетно. И серебристые глаза его будто светились в ночи непоколебимостью.

— Хочу, услышать эти слова из твоих уст, Фрейя, — сказал он ей на ухо. — Скажи «я хочу».

Она попыталась, но губы лишь перекосились. Спешно попробовав еще раз, она наконец смогла раскрыть их правильно, но голоса все равно не было слышно.

— Неужели, тут останешься? — На его лице лишь на мгновение мелькнула тень улыбки и тут же исчезла. — Так ты хочешь пойти? Скажи мне.

Она вся напряглась и прошептала.

— Хочу.

Губы его вдруг неестественно далеко разъехались, оголяя острые клыки с красными деснами. Но тут же все вернулось обратно, будто и не было этой странной улыбки. Он отстранил ее, перехватил ладонь и поднес к губам, оставляя на засохших ранах и шрамах поцелуй. Затем поправил ее капюшон и повел из кабинета прочь.

Потянулись нескончаемые коридоры. Она смотрела только на его тень, не поднимая голову, спотыкаясь о собственные ноги, подгибаясь и то и дело падая. Впервые за все эти невыносимые дни Фрейя услышала, как может громко и стойко стучать собственное сердце, взволнованно, благодарно и тепло. Его ладонь, так уверенно ведущая из этого лабиринта ужасов, будто оживляла и исцеляла ее. И пускай за окном ночь, но она была так нежна и прекрасна, и так звала к себе, под свет этой яркой, неимоверно свободной луны. Бежать вперед. И пусть эти ноги не слушаются. Только бы быть рядом с ним, с Авином, старшим братом, который все-таки вернулся.

Как трепетало ее слабое, но преданное сердце, словно у маленькой птицы, что после долгих мук выпустили из клетки. Лети, лети соловей. И запой снова красивым голосом, скажи снова, что хочешь бежать, милая ты пташка, и лети.

Авин вдруг остановился, развернулся, уводя ее в другую сторону коридора и утыкаясь в тупик. Перед ними был только широкий балкон, полупрозрачные занавеси которого подкидывали леденящие порывы ветра. Авин развернулся, убирая с лица подлетевшие локоны, а затем повел ее туда.

Воздух. Так странно для Фрейи было ощутить свежий воздух. Увидеть заснеженные поля. Такие синие в ночи, будто мягко подсвеченные. Холодно. Холодно, но от того так хорошо. Настолько, что вновь потекли немые слезы. Лети. Лети же, соловей.

Авин вспрыгнул на белокаменные перила. Прошелся, держа равновесие расставленными в стороны руками, обернулся, ловя ее взгляд и улыбаясь, а потом шагнул назад. Раз и нет его. Упал. Фрейя вытянулась струной, осознавая, что она только что увидела. Бросилась к перилам и опустила взгляд. Он стоял там, внизу, с ним все было хорошо. Это лишь третий этаж. И она словно забыла, что будь это хоть пятый, хоть десятый, ничего бы не изменилось.

— Прыгай! — вдруг крикнул он, расправляя балахон. — Прыгай! Я поймаю.

Он будто не давал ей подумать. Просто заставлял следовать за собой.

— Там точно кто-то шел, Фрейя! Поспеши, пока нас не заметили. Вдруг это были гончие? Давай! Прыгай! Я поймаю.

Она резко вздохнула. Схватилась за обжигающие холодом перила. Попыталась залезть, но поднять ноги с первого раза не получилось. Надо торопиться. Скорее. Вдруг там уже мчались за спиной гончие. Только с третьей или четвертой попытки она наконец сумела. Села на край, покачиваясь, и посмотрела на брата с непередаваемой бурей чувств.

Поймает. Он, конечно, поймает.

Она нервно сглотнула вязкую слюну. Оттолкнулась вперед и разжала ладони. Еще миг она чувствовала под собой твердые перила, а потом...

Свистнул ветер в ушах. Все внутри перехватило. Земля потянула к себе изувеченное крохотное тело. Как куклу. Разобьется!

Раз и подхватил. Поймал костлявыми руками. Фрейя судорожно затянулась обжигающим ночным воздухом. Не поверилось, что она покинула этот мучительный и ненавистный Замок, что больше не увидит лицо Хозяина и не услышит его голоса. Она всхлипнула красным носом, прижимаясь к Авину, последнему ее спасению, любимому брату. Лети же. Улетай же, птичка. Все небо перед тобой — твоя дорога, в какую хочешь сторону лети.

Он опустил ее, вновь взял за руку, и они побежали. Хрустел под ногами снег, поблескивающий под голубым месяцем. Сильно дул и сносил северный ветер, поднимая его над землей и подбрасывая в вихре. Тело ее покрывалось потом, вновь и вновь переживая волны боли, но она продолжала следовать за Авином. За своим маленьким огоньком, который вот-вот подарит ей настоящую жизнь.

Что было за все эти годы в Белом Замке? Почему стены его были покрыты чернотой? Жизнь Фрейи началась со смерти, и все время эта тень лежала на ней, не давая быть ребенком, дочкой, желанной и счастливой. Но несмотря на это, она любила эту жизнь. Переполнялась ее грудь влюбленностью к небу над головой, к земле под ногами, к колышущемся темным хвойным деревьям вдалеке. Лети же.

Вой. Но в этот раз ей уже не было страшно. Пусть бегут за ними мерзкие псины. Авин спасет ее. Они уже почти сбежали. Не остановят их никак эти гадкие твари. И она уже никогда не увидит больше лица Хозяина.

Но вдруг Авин замедлился, пошатнулся и резко опустился. Слишком внезапно. Она даже сначала не заметила, но рука ее резко выскользнула из его хватки, она прошла еще пару шагов и остановилась. Вздох. Смятение и ступор. Авин обессиленно лежал в снегу. Издалека доносился лай приближающихся гончих. Фрейя не двигалась. Ждала, когда он встанет, и они смогут бежать дальше. Деревня же близко. Они почти на свободе. Надо лишь добраться.

Он попытался встать. Кажется, ему было тяжело двигаться.

— Беги, — прошептал он хрипло. — Беги, Фрейя.

Фрейя совсем перестала что-либо понимать и только беспомощно смотрела на него.

— Гончие уже близко... — Он закашлял, опуская голову, и растрепавшиеся волосы завесили бледное лицо. — Беги.

Она медленно помотала головой, а потом бросилась к нему, покачиваясь, падая на колени в снег, хватая за руку, что-то мыча и отчаянно пытаясь потянуть к себе. Любимый братик. Как же могла она бросить его здесь? А они все лаяли. Рычали. Совсем близко.

— Не убежишь? — вдруг спросил он. — Ты же еще можешь сбежать. Ну, оставь меня. Оставь. Давай. Беги.

Она бессвязно и неслышно пыталась что-то сказать, цеплялась худенькими ободранными пальцами за его предплечье и силилась поднять. Он снова опустил голову и затрясся. Но вовсе не от боли.

Вдруг раздался тихий смех.

— Какая прелесть! — улыбнулся он и рассмеялся заливисто и громко. — Ты меня спасти-и решила? Ха! Я не могу... как же... как же это прелестно, милая, — не успокаивался он, утирая слезы.

Острые клыки его заблестели в ночи, змеиные глаза, не моргающие, распахнутые и чудовищно растянутые, безумные, упивались ее простодушной реакцией, и в этот момент все внутри нее окончательно раскололось.

— Милая, — зашипел он, медленно беря ее за волосы когтистой рукой. — Ми-илая.

Он резко сжал локоны и дернул вниз. Удар. Головой о землю. Затем вновь вскинул вверх, заржал, и снова вниз, опять шарахая лбом и разбивая его до крови. И еще раз вверх. И вниз.

— Ми-и-илая, — пришептывал он. — Ми-и-и-илая-я.

Наконец он отпустил ее, отбросил в снег, поднявшись и подрагивая от переполнявших его одержимости и возбуждения. Жрать. Сердце.

Слышался лай. Фрейя рвано и припадочно дышала, и вся она обмякла в крови, поте, снеге, и глаза ее, стеклянные, ни на что уже не реагировали. И она слышала его трескучий душераздирающий смех и дрожала, будто в горячке.

— Я бы сож-рал бы те-бя, — по слогам сквозь сжатые зубы повторял он, смотря на приближающихся псин. — Сожрал бы вместо них. Я... бы сожрал. Но нет, родная. Нет, не тебя. Не тебя я хочу сейчас убить. — Он присел на корточки. — Понравилось тебе представление? Хорошо я сыграл? Я так готовился, так старался, и я так рад, что ты оценила, моя дорогая. Ты та-ак поверила, — кривлялся он, — так волновалась, моя хорошая. Я еле-еле сдерживался каждый раз, чтобы не расхохотаться, глядя на эту поганую тупую мордашку. Хах... как же это было хорошо, м-м, как приятно. Да... — Он блаженно улыбнулся, поднимаясь и пиная ее бесчувственную руку. — Если не сдохнешь тут, я вернусь, и мы еще увидимся. А если сдохнешь, то и ладно. Я не отец, мне все равно не нравилось слушать, как ты поешь. Наверное, мне только нравилось смотреть, как ты плачешь.

И он, развернувшись, просто пошел прочь. Она, теряя сознание, смотрела, как в застилающей глаза дымке удалялся темный силуэт.

И не улетела никуда пташка. И как вообще могла она улететь, если ей с рождения подрезали крылья?