BLADE

VINCENT

Костлявое плечо ударило по Афине. Я наблюдал за тем, как девушка достала из кармана пакетик с травкой, и закинула его в сумку Афины прямо перед досмотром. Интересно. Я перемотал запись, и пересмотрел момент, когда Деметра высказывалась посреди аудитории. По губам этой девушки можно было понять, что она с самого начала собиралась подкинуть ей травку. Я встал с места.

—Закончил? — мистер Лучини свёл брови к переносице.

Я кивнул, наблюдая за тем, как он опустил взгляд к карману моих брюк. Он ждал денег. Я вынул пару стодолларовых купюр, и протянул их охраннику.

—Заходи почаще, — сказал мистер Лучини.

Зачем мне заходить чаще? Я прихожу сюда только тогда, когда мне требуется.

Я молча покинул комнату наблюдения за университетом, и направился к Деметре. По камере в ее кабинете я выяснил, что она оштрафовала Афину на половину ее стипендии. Думаю, ей не стоило совершать этого в сторону сломанной.

Я постучал несколько раз, послышался голос декана, и я вошёл. Быстрыми шагами оказался около ее стола, и взглянул ей за спину. Боковым зрением я заметил, как Деметра пробежалась взглядом по моему лицу. Меня всегда интересовало, зачем люди так делают.

—Что-то случилось, мистер Крионе? — сказала она.

—Да, — ответил я.

—И что же?

—Вы оштрафовали студентку Бреннон за то, чего она не делала, — я наблюдал за деревом, которое колыхалось от ветра за окном.

Деметра подняла брови, ее нос дернулся, и очки сползли на дюйм ниже.

—Как это касается тебя, Винсент? Кажется, вам с братом мало проблем, которые вы навлекли и на клан, и на университет пару лет назад.

—Я не говорил о прошлом. Оно здесь не причем. Исправьте вашу ошибку. Афина не должна быть оштрафована, — сказал я.

—С чего бы?

—С того, что вы не хотите, чтобы весь университет, а также Невио Тиара узнал, что вы совращали его сына, — произнес я, и сделал шаг назад.

Наблюдать за тем, как Деметра менялась в лице было интересно. Ее морщины проявились ярче на лбу, цвет лица стал бледнее. Она сглотнула.

—Ты не докажешь, Крионе. Это шантаж.

—У меня есть полноценная запись, как Лоренцо трахает вас на этом столе, — я провел пальцем по деревянной поверхности. —Так мы решим проблему, или я могу звонить своему дальнему дяде?

Деметра сжала челюсти, и стала настойчиво тыкать пальцем по компьютерной мышке.

—Иди отсюда, Крионе. Я уберу этот грёбаный штраф, — слова выходили из ее рта с особым усилием.

Ей было тяжело говорить это мне. Я кивнул, завел руки за спину, и молча покинул кабинет.

Задача на первую половину дня выполнена. Сейчас оставалось посетить несколько пар по экономике. Я закончил бухгалтерское дело экстерном ещё в позапрошлом году, и решил продолжить обучение на экономическом факультете, чтобы смочь наблюдать за Афиной. Я знал, что она окажется в стенах Флетчера.

Аудитория была такой же, как и всегда. Люди сидели ровно, в привычных позах, будто кто-то заранее расставил их, чтобы создать иллюзию порядка.

Преподаватель ходил вдоль доски и говорил о структуре капитала. Я слушал краем сознания, отвечая мысленно на каждый его вопрос, прежде чем он успевал обернуться к аудитории.

—Кто может объяснить, почему долг иногда выгоднее собственного капитала? — спросил он.

Потому что заемные средства дешевле, если контролируешь риск и репутацию компании. Если не контролируешь — они превращаются в петлю.

Никто не поднял руку. Он нахмурился.

—Никто?

Я продолжил молчать. Мне не нужно было доказывать, что я знаю. Следующий вопрос был сложнее. Он касался корректировки чистой прибыли при расчёте свободного денежного потока. Я снова ответил мысленно, пока кто-то не пробормотал что-то неуверенное, и профессор удовлетворённо кивнул.

Неправильно. Он пропустил корректировку на изменения в оборотном капитале. Я поднял взгляд, следя за тем, как преподаватель пишет формулу. Ошибка была очевидной. Едва заметная, но всё же ошибка.

— Профессор, — сказал я, не поднимая голоса. — Вы неверно указали порядок корректировок.

Он обернулся, держа в руке мел, и уставился на меня.

—Что именно неверно, мистер Крионе?

Я встал, подошёл к доске и спокойно стёр последний элемент формулы.

—Сначала вы должны скорректировать прибыль на амортизацию, потом учесть изменения в оборотном капитале. И только после этого вычесть капитальные расходы. Иначе поток получится завышенным.

Мел в его руке чуть дрогнул.

—Вы уверены?

—Абсолютно.

Несколько студентов зашептались. Я чувствовал на себе взгляды, но не обращал внимания.

Преподаватель проверил записи, нахмурился и коротко кивнул.

—Верно. Видимо, я пропустил порядок, спасибо за уточнение.

Я вернулся на место. В аудитории стало тише, чем обычно. Кто-то уронил ручку, и звук отозвался резким щелчком. Я записал в тетрадь формулу, хотя знал её наизусть. Люди допускают ошибки, потому что спешат. Или потому что им хочется казаться умнее, чем они есть. Я взглянул на часы. Пять минут до конца пары. Преподаватель говорил уже о другом — о рыночной стоимости компании, о соотношении активов и обязательств. Его голос гудел ровно, безэмоционально, но я не слушал.

Афина должна быть на паре сейчас. Пара по графику у неё заканчивается через двадцать минут. Я закрыл тетрадь, аккуратно сложил ручку и поднялся первым, как только прозвенел звонок. Преподаватель задержал на мне взгляд, будто собирался что-то сказать, но не стал. Я вышел в коридор, где воздух был прохладнее, и подумал, что, возможно, сегодня она снова пройдёт мимо, не заметив.

В столовой стоял привычный шум. Люди говорили одновременно, и в этом не было ни одной новой мысли. Воздух пах кофе и подогретыми остатками еды. Я не любил это место, но иногда приходил, здесь можно было наблюдать за поведением. А наблюдение — часть обучения.

Я заметил свободное место у окна. За столом уже сидели Леонардо, Бенедетто и ещё двое. Я подошёл и сел напротив брата. Он поднял взгляд, усмехнулся так, как обычно делает тот, кто хочет выглядеть уверенным.

—Винс, ты вообще ешь? — спросил он, делая вид, что шутит.

Я не ответил, просто посмотрел на него. Этого хватило, чтобы усмешка исчезла. Они продолжили разговор о паре, о девушках, о преподавателях. Я слушал, но не участвовал. Моё внимание было направлено чуть левее, к столу, где сидела Афина.

Она была с соседкой. Ела медленно, но говорила быстро. Её жесты стали живее, а голос  увереннее. Я помнил, как в детстве она избегала прямых взглядов от подруг, как могла молчать, пока не зададут вопрос. Теперь она говорила первой, смеялась чаще. Её движения потеряли ту осторожность, которая раньше определяла каждое её слово. Теперь она не боится звука собственного голоса.

Леонардо что-то сказал, и только когда он обратился прямо ко мне, я перевёл взгляд.

—Слушай, Винс, — он чуть приподнял уголки губ, но я заметил, как дернулась мышца у него на шее. — Ты уже бухгалтерию закончил, теперь вот экономика. Ты что, третье хочешь получить? Или наконец остановишься?

Я откинулся на спинку стула.

—Возможно, получу третье, — ответил я. — Когда решу, что второго недостаточно.

Они засмеялись. Я попробовал улыбнуться. Поднял уголки губ, добавил легкое движение головы, чуть прищурился. Как делают те, кто на миг теряет бдительность.

По их реакции понял, что выглядело естественно. Имитация всегда проще, чем искренность. Бенедетто откинулся на локти и посмотрел на меня с тем выражением, которое он часто копировал у нашего отца — смесь вызова и любопытства.

—Может, тебе просто нравится быть умнее всех?

—Я не стараюсь, — ответил я спокойно.

Он фыркнул, но глаза всё равно скользнули в сторону. Страх прятался там, где люди называли это уважением. Я вернулся к наблюдению. Афина что-то рассказывала соседке. Её ладонь скользнула по столу, когда она смеялась. Она изменилась. Но суть осталась прежней.

—Эй, Винс, ты завис, — сказал Леонардо, пытаясь пошутить.

Я посмотрел за него, не моргнув.

—Я просто думаю.

Он усмехнулся, но уже осторожнее. Я опустил взгляд на тарелку. Еда остыла. Паста липла к вилке, как будто пыталась сопротивляться.

—Страшный ты, Крионе, — сказал кто-то из ребят тихо, уже не шутя.

Я не ответил. Страх — единственная эмоция, которая заставляет человека быть честным.

Мой взгляд снова упал на Афину. Она уже поднялась с места, накинула на плечо сумку, и подняла уголки губ, посмотрев на соседку. Я знал Данаю и всю ее семью. Точнее, что от нее осталось. В определенный момент, когда Афина пребывала в состоянии апатии, мне пришлось способствовать переводу Данаи в класс Афины. Именно после ее появления, сломанная стала активнее себя вести. Видимо, она чувствовала себя лучше рядом с людьми, которые покалечены также, как она.

Наступил вечер. Моя любимая часть дня. Я принял душ, и пока одевался, ненадолго задержал взгляд на татуировке на левой руке. Изображение коньков красовалось на моей коже. Я набил этот символ в знак того, что те, кто мне интересен — никогда от меня не уйдут. Ни мать, ни Афина.

Я натянул черную толстовку, спортивные штаны и спрятав  маленькие лезвия между язычком и шнурками на кроссовках, вышел из своей комнаты. Я носил их с собой всегда на случай обыска, или схватки. Нож или пистолет слишком заметен, а лезвия я умею доставать из обуви очень незаметно в нужный момент.

Прежде чем направиться в женскую часть кампуса, я посмотрел по камере, что девочки спят, в том числе и Афина. Раньше, когда она жила в Остине, я выезжал ночью из университета, и также навещал ее под лунным светом. Благодаря тому, что моя мать выпросила у Миреллы это особенное разрешение на выезд, проблем не было. Ну, только если не брать в расчет мой диагноз, которого боялись все, кто о нем узнавал.

Тихими шагами, оглядываясь по сторонам, я добрался до комнаты, и открыл дверь дубликатом ключа. Пришлось ограбить Джулиану, чтобы добыть второй ключ. Я вошёл в уже выученную наизусть комнату, и медленно прошел к кровати Афины. Сел между ней и тумбой Джулианы, и устремил взгляд прямо на сломанную. Мне нравилось называть ее так.

Я мог сидеть так часами, но, к сожалению, в последний раз Афина проснулась в момент моих наблюдений. Я не люблю смотреть на неё, но просто не могу не смотреть. Без неё в комнате слишком тихо, а тишина — это смерть.

Я знал наизусть не только комнату, но и каждый дюйм тела Афины. Знал каждую ее тайну, знал все, что она делала на протяжении всех четырнадцати лет, сколько я ее знаю. Флавио называл меня одержимым ею, и он был единственным, кто знал о моих занятиях. Но как можно быть одержимым переменной в системе? Афина была частью формулы, которую я почти выучил. Почти изучил. Оставались лишь некоторые аспекты, которые я не понимал, и именно их мне и предстоит изучить за время, которое она находится в университете.

—Мама, — раздался сонный голос Афины.

Она говорила во сне. Это не редкое явление. Когда она слишком сильно устает, постоянно болтает ночами. Сжимает одеяло, сводит брови, жмурит глаза и дует губы. Ей снится ее мама. Они немного похожи. Ее мама была первым убитым мною человеком в моей жизни. Я помнил тот момент, когда перебегал дорогу быстрее, чем Флавио, и чуть не попал под машину. Когда я увидел, как машину занесло в кювет, тут же ринулся туда и увидел, как мужчина за рулем задыхался и был прижат подушкой безопасности, а женщина безжизненно обмякла, и кровь стекала по ее виску. Это было интересное наблюдение с точки зрения моего не до конца сформировавшегося разума. Флавио и родители пытались убедить меня, что не я стал причиной их смерти, но я знал, что это не так. Я не рассчитал скорость, не рассчитал момент, когда они пересекали дорогу в том самом месте, и стал их убийцей.  С того времени я рассчитываю все до самых долей секунд.

Я глянул на часы. Скоро Афина проснется, чтобы сходить в туалет. Ее мочевой пузырь слишком предсказуем. Я встал с места, взглянул на ее фарфоровую кожу, и вышел из комнаты.

***
Я работал по груше в цоколе так, как будто читал уравнение. Сначала разминка. Ноги, бедра, плечи, всё в заданной последовательности. Я двигался прямо, без лишних движений. Ноги ставил шире, чем многие, потому что масса давила в землю, и от земли шла сила. Плечи опускал, подбородок прятал. Дыхание ровно вдох на подготовку, выдох в момент удара. Каждое повторение, точка данных: угол, скорость, время контакта. Техника была не ради техники. Я считал моменты между шагами, как секунды в вычислении. Сжимал кулак так, чтобы энергия шла от пятки стопы через бедро и корпус, а не только из руки. Поворот бедра, короткая ступенька, резкая передача веса и удар. После касания вес оставался впереди, чтобы не дать груше отскочить назад и не терять позицию. Удары я комбинировал, менял расстояние, менял ритм, чтобы не становиться предсказуемым. Контроль дистанции — главная составляющая. Если соперник сделал шаг, я менял угол и сразу считал варианты продолжения.

Я был крупнее большинства, кто со мной спаринговался. Это давало преимущество в инерции, но не освобождало от расчёта. Сила без расчёта — просто расход энергии. Я собирал силу годами, когда выполнял повторения в зале у бабушки и дедушки, когда ещё был маленьким. Те же стены, тот же ринг, который когда-то принадлежал отцу и дяде.

В стенах университета действовало правило: нельзя убивать. Я знал это и соблюдал. Но правило было внешней рамкой. Внутри меня алгоритм оставался прежним: найти слабое, увеличить влияние, завершить. Если бы не рамки, я бы завершал. Это не эмоция, а эффективность.

Во время паузы я думал  об Афине и о том, как ее тело реагировало на удар силы и неожиданности. Я вспоминал, как она падала на лед, сначала попытка сохранить центр тяжести, потом резкое смещение, маленький рывок плеча, инстинктивный шок в мышцах. Когда она падала, я видел, какие мышцы включались, какие расслаблялись. Она проглатывала крик. Лицо её менялось мгновенно; взгляд сжимался, дыхание рвалось. Эти реакции для меня были набором сигналов, набором входных данных. Я анализировал не её страдание, а механику. Где она теряла равновесие, в какой момент мышцы не успевали компенсировать смещение, какие импульсы приводили к перевороту. Я моделировал это мысленно с каждым ударом по груше, если бы удар стоял в роли внешнего импульса, как её тело перераспределило бы массу, какие цепочки включились бы первыми. Чистая аналитика. Без сожаления. Без желания причинять. Просто очередное наблюдение, которое я мог перевести в числа и применить к следующему упражнению.

Телефон завибрировал на скамье рядом с бутылкой воды. Я ударил по груше последний раз, поймал отскок и обернулся. Экран мигал именем Флавио. Я провёл рукой по лицу, снял перчатки и ответил.

— Да.

— Саймон всё так же, — сказал он без вступлений. — Казино, пиво, долги. Ни работы, ни попытки выбраться.

Я молчал. Пальцами провел по поверхности груши, чувствуя холод через остатки влаги на коже. Саймон не изменился, и это было предсказуемо. Я привык проверять его отчёты. Он давно перестал быть опекуном и стал мусором, который держится на поверхности только потому, что я позволял.

—Ты опять проверял счета? — спросил я.

—Проверял. Всё то же самое.

Он на секунду замолчал, потом тихо выдохнул.

—Винс, тебе стоит прекратить.

Я знал, к чему он ведёт.

—Прекратить что?

—Следить за Афиной. Сколько можно? Она выросла. Ты сделал всё, что мог. Это не твоя вина.

Он сказал это привычно, как повторяемое заклинание. Слишком много лет он твердил мне одно и то же, будто боялся, что я не слышу. Но я всегда слышал, просто не понимал смысла слов.

—Ты не виноват, — продолжил он. — Ты был ребёнком, Винс. Это была авария.

Я слушал, но не воспринимал. Его голос шелестел где-то на фоне, в точности как звук груши, когда она возвращается на исходную после удара. Флавио думал, что меня гложет вина. Что мои наблюдения за Афиной — это способ искупить. Он ошибался. Я не чувствовал вины. Я чувствовал необходимость. Афина была звеном в цепи, которую я начал тогда, на дороге. Я должен был видеть, как развивается формула. Как событие превращается в следствие. Это не раскаяние — это наблюдение за собственным воздействием. Флавио помогал, не понимая, зачем. Сначала из жалости, потом из привычки. Он присылал мне отчёты, следил за её окружением, проверял адреса. Он думал, что помогает брату справиться с травмой. А я просто собирал данные.

—Ты меня слышишь? — спросил он.

—Слышу.

—Тогда послушай. Хватит. Она не твой крест, понял? —Голос стал мягче. — Я люблю тебя, Винс. Как бы ты себя ни вел, помни об этом.

Я не ответил, просто нажал сброс. Экран потемнел, отражая тусклый свет ламп под потолком. Тишина вернулась, и вместе с ней — ощущение правильного порядка. Я поставил телефон обратно на скамью, натянул перчатки и снова ударил по груше. Время контакта — 0,4 секунды. Угол — идеален.

После тренировки я спустился в пошел в душ. Вода была ледяной, и я не регулировал температуру, просто стоял под потоком, пока с кожи стекала соль. Пальцы дрожали не от холода, а от остаточного напряжения в мышцах. Это чувство после удара, после нагрузки, было самым близким к спокойствию, на которое я был способен.

Закончив, я вытерся, надел чистую рубашку, забрал телефон и сел на скамью возле шкафчиков. Экран вспыхнул серыми квадратами камер. Афины в комнате не было. На кровати рюкзак, открытая книга, на столе бутылка воды. Либо столовая, либо сад. Нужно искать ее там.

Я никогда не торопился. Шаги выверял, дыхание делал ровным. Наблюдать — значило оставаться вне поля зрения. За все эти годы меня не замечали ни разу. Это стало рефлексом: двигаться, когда никто не смотрит, стоять, когда кто-то поворачивается, сливаться с фоном.

Сад был в тени. Дорожки между кустами тянулись до старой скамейки у фонтана. Там она и сидела, в наушниках, наклонив голову над тетрадью. Карандаш шевелился в её пальцах, волосы падали на щёку.

Я подошёл с другой стороны, тихо. Сел на соседнюю скамью — чуть позади, чтобы видеть ее профиль, но не попадать в отражение в экране телефона, лежавшего рядом с ней. Дыхание ее было ровным, неглубоким. Она иногда делала паузы, будто вслушивалась в музыку. Я сидел и считал — вдох, выдох, вдох, выдох. Шесть секунд на цикл. Сердце должно было биться примерно восемьдесят два раза в минуту.

Мне давно хотелось проверить. Пальцами пульс на запястье, давление на артерию, частоту сокращений. Не ради прикосновения, а ради подтверждения расчетов. Но к этому нужно подойти после того, как она узнает имя. После знакомства. Когда можно будет коснуться, не нарушая систему. Сейчас меня устраивало другое, она знала, что я существую. Не кто я, а просто — что кто-то есть. Её тень. Это было достаточно. Наличие без контакта.

Я смотрел на неё и понял, что не чувствую запаха духов. Раньше она пахла сладким, что-то с лавандой и персиком. Теперь ничего. Будто перестала пользоваться. Воздух вокруг неё стал пустым, чистым, без следов. Это было правильно. Запах мешал наблюдению.

Она перевернула страницу, остановилась на секунду, вскинула голову, посмотрела в сторону деревьев. Я не двигался. Она не заметила. Через минуту снова опустила взгляд и продолжила писать.

Вдруг, Афина встала и двинулась в сторону кампуса. Я заметил движение на экране телефона, и спустя минуту уже шел следом. Расстояние между нами оставалось ровным, не меньше тридцати двух футов. Она шла по дорожке мимо учебных корпусов, потом свернула к задней части кампуса. Там, где обычно собирались курить парни, где не было камер. Место без свидетелей.

Я шел тихо, трава глушила шаги. Она иногда останавливалась, что-то прокручивала на телефоне. Мне почему-то захотелось снова столкнуться с ней, как в первый раз, только теперь без людей, без глаз, без преград. Просто наблюдать ее реакцию в чистом виде.

Когда она замедлила шаг, я ускорился. Дистанция сократилась. Если бы она обернулась, я бы выглядел как прохожий, просто шедший мимо. Она повернула за угол здания, и я сделал то же. На секунду исчез из ее линии зрения, потом обогнал, свернул обратно и встал перед ней, перегородив путь. Она застыла.

Глаза — серо-голубые, почти прозрачные, с темной каймой по краю радужки. Зрачки чуть расширены, брови поднялись, мышцы лица застыли в полусжатом состоянии. Она не моргала первые три секунды, потом дыхание стало поверхностным, грудь едва заметно двигалась.

Я смотрел прямо на неё. Её лицо было как точный оттиск чего-то хрупкого, почти математически выверенного: скулы плавные, подбородок короткий, кожа фарфоровая — не в переносном смысле, а буквально бледная, с холодным оттенком. На фоне белой кожи губы казались чересчур живыми, будто их цвет противоречил остальному телу.

Она была маленькая. Узкие плечи, короткие руки, движения быстрые, но неуверенные, как у фигуристки, которая всё ещё помнит лёд, но стоит на твёрдой поверхности. Я отметил, как мышцы внизу шеи напряглись, как угол её рта дрогнул, когда она попыталась заговорить, но передумала.

Я молчал, просто фиксировал как реагируют глаза — расширяются или сужаются. Как тень от ресниц ложится на щёку, как дышит кожа на висках. Всё это я воспринимал как данные. Красота здесь не имела эмоционального значения — только геометрию. Пропорции лица, симметрию движений, сочетание света и цвета.

Она сделала шаг назад. Я чуть повернул голову, будто собирался пройти мимо, но не двинулся. Её взгляд метнулся в сторону, как у зверька, почувствовавшего опасность. Мне стало интересно, сколько секунд пройдёт, прежде чем она решит обойти. Я считал про себя: раз, два, три...

На пятой секунде она опустила глаза и шагнула вбок, стараясь не задеть плечом. Я сделал шаг в сторону, и снова помешал ей.

Ее верхняя губа дрогнула. Зрачки ещё сильнее расширились, ресницы двинулись неровно. Глаза скользили по моему лицу, останавливались на носу, скулах, губах. Она анализировала.

—Ты... следишь за мной? — произнесла она тихо.

Вопрос требовал бинарного ответа.

—Да.

—И долго? — ее трахея содрогнулась.

Воздух прошел с усилием.

—Через двадцать два дня будет пятнадцать лет.

Я уточнил, посмотрев на часы: через двадцать два дня, семь часов, десять минут, и сорок пять секунд. Момент назад было сорок три.

Ее брови взлетели вверх, и она сжала телефон в руке.

—Ты псих что ли? — вырвалось из ее губ.

—Нет, — правдиво ответил я.

Мой диагноз не включает в себя слово псих, как и любые другие документы, подтверждающие мою личность. Было интересно наблюдать за реакцией Афины, но именно сейчас мне захотелось сказать, кем я был. И был не сам, а был для нее.

—Тень, — сказал я, зная, что она называла меня так.

Сейчас я видел, как ее артерия на шее дергалась. Она напрягла плечи, от чего они поднялись.

—Это шутка? — произнесла она уже хриплым голосом.

У нее явно сократились мышцы шеи, и пересохло во рту. Волнуется.

—Нет, — честно ответил я, и вспомнив, как это делают все, решил познакомить ее с самим собой, ведь я знал о ней все. —Мое имя Винсент.

Шоковое состояние на ее лице продолжалось. Я наблюдал, видел, как она сделала шаг назад, как попыталась осмотреться.

—Ты... это похоже... откуда ты знаешь про тень? — Афина стала громче говорить.

Повышение тональности не имело место быть. Я испытывал болезненные ощущения в районе барабанных перепонок в такие моменты. Когда отец учил меня убивать, первое, что я делал — отрезал язык. Они кричали слишком громко. Сейчас мне хотелось закрыть Афине рот, но я держал дистанцию.

—Если мы говорим о том человеке, который преследовал тебя на протяжении более половины жизни, и ты называла его тенью, то это я. Я не могу не знать о себе, — констатировал факт я.

Афина попятилась, я заметил небольшой камень позади, и успел вовремя среагировать. Схватил ее за запястье, потянул на себя, тем самым заставил ее врезаться в свою грудь. Это мое второе прикосновение к ней за все эти годы. Ее кожа ощущается иначе, чем на вид. Вместо фарфора я чувствую бархат.

—Стой, — Афина выдохнула, подняла глаза к моему лицу, и я тут же избежал зрительного контакта. —Все эти годы это был ты?

Я кивнул. Она снова громко говорила. Я скользнул взглядом к не губам, что были покрыты микротрещинами. Интересно, а как она отреагирует на резкое отсутствие кислорода? Я вижу, что ее нос слегка заложен. Я сделал один шаг вперед, продолжая держать ее за запястье. Нащупал пульс, бросил взгляд на часы на своей руке, и начал отсчёт. Быстрым движением наклонился, обхватил ее губы своими, и протолкнулся языком внутрь ее рта. По словам девушек, я целовался хорошо, но очень грубо. Именно сейчас я старался делать это немного аккуратнее. Мне нельзя было ломать систему. Нельзя было рушить мой контроль над всем, что я делал эти годы.

Я провел рукой вдоль её запястья, фиксируя напряжение, которое выдавали каждая мышца и каждый её вдох. Она не сопротивлялась, но тело было стянуто до предела, как будто проверяло, насколько я могу нарушить границы. Мне было интересно наблюдать за этим. Поцелуй был резким, но не хаотичным. Я контролировал силу, глубину, угол, язык — всё точно. Она не вырывалась, и это говорило мне больше, чем слова. Я чувствовал её дыхание, ускоренное и неровное, и сдержанно отмечал все реакции: сжатие рук, напряжение плеч, слабый вдох. Ничто не ускользнуло от моего внимания.

Я резко разорвал поцелуй и сразу проверил выражение её лица. Легкая настороженность, недоверие, а в глазах смесь удивления и проверки. Она пыталась понять, совпадает ли этот Винсент с тем, кого знала. Я отпустил ее запястье. Медленно свел руки за спиной, фиксируя позу, дистанцию, реакцию.

Она сделала шаг назад, словно осознав, что это действительно я, но доверие не появилось.

—Мне... мне пора, Винсент.

Голос был тихим, сдержанным, почти автоматическим.

Я кивнул. Наше знакомство прошло не идеально, но мне понравился этот контроль. Теперь ее задача принять меня как тень, или мне придется доказать это.