BLADE

                                 VINCENT

Всю дорогу до моей комнаты, Афина шепотом пыталась выяснить, почему я зову ее сломанной, и как я собираюсь доставить ее в Остин. Я блефовал.

Я закрыл за нами дверь, повернул замок. Она обернулась сразу, глаза полные злости, как у дикого животного, которого загнали в угол.

—Отпусти! — она рванулась, но я держал крепко.

Она не понимала, что я не собирался ей причинить вред. Мне нужно было только, чтобы она поняла.

—Афина, — сказал я ровно, — перестань.

Она продолжала бить по моей груди, по рукам, пока не ослабла. Дыхание у неё сбилось, голос дрожал.

—Ты что, с ума сошёл?! Думаешь, можешь хватать меня, когда хочешь?!

—Да. — Я не видел смысла отрицать.

Я просто сказал правду. Её глаза расширились. Она не знала, как на это реагировать.

—Что тебе вообще нужно?! — выкрикнула она, шагнув ближе, будто хотела ударить. — Ты даже не объяснил, зачем...

—Тебе нельзя общаться с Эштоном. — Я перебил её спокойно.

Тишина повисла. Её брови дрогнули, губы приоткрылись, потом она нервно засмеялась.

—Что? Это теперь ты решаешь, с кем мне разговаривать?

Я не ответил, лишь просто смотрел за нее.

—Почему? — спросила она. — Что тебе вообще до этого?

Я мог бы сказать. Мог бы объяснить, что Эштон — сводный брат Кары, что он действовал по чужой просьбе, что он хотел её расположить, чтобы вытянуть информацию. Но если я сказал бы ей это, она бы всё равно не поверила. Она бы снова пошла туда, где опасно.

—Просто не делай этого, — сказал я.

—Не делай? — она подняла голос. — Ты с ума сошёл. Ты следишь, ты лезешь в мою жизнь, ты... ты думаешь, что можешь вот так решать, с кем мне говорить, с кем нет?

Я кивнул. Я могу решать за нее ради нее.

—Я знаю, кто он, — тихо сказал я. — Этого достаточно.

Она шагнула ко мне, почти касаясь груди, и прошипела:

—Знаешь, ты реально больной.

Я не ответил. Она хотела задеть, а я не чувствовал ничего. Только её запах, остатки шампуня на волосах, лёгкий аромат мыла. Всё остальное — лишнее.

—Если бы ты понимала, — выдохнул я. — Я бы не держал тебя здесь.

Она фыркнула, отвернулась, попыталась выдернуть руку, но я не отпустил. Ее кожа горела под моими пальцами. Афина снова посмотрела на меня, сжала челюсти и ткнула пальцем мне в грудь. Я вскинул бровь.

—Ты настолько странный, настолько больной, что у меня не хватает слов на тебя! Как ты... как тебя терпит твоя семья?

—У меня она хотя бы есть, — констатировал факт я, и Афина в эту же секунду покачнулась.

У нее правда не было семьи. Что здесь такого? По разуму ударили воспоминания.

Бенедетто опять кричал. Голос звенел, как плохо настроенный инструмент. Он стоял посреди гостиной, сжимая кулаки, и глядел на мать так, будто она разрушила его жизнь. Его тональность раздражала меня.

—Конечно, — сказал он. — Конечно, Винсент опять ни при чём! Ты заметила, мама? Он никогда не виноват!

Я сидел за столом, листал учебник. Кричал он давно и громко, и я уже перестал отслеживать смысл слов, просто ждал, пока всё закончится.

—Что ты имеешь в виду? — спросила мама усталым голосом.

— Он! — Бенедетто ткнул в меня пальцем. — Он просто сидит! Всегда сидит, ничего не делает, а ты ведёшь себя, будто он святое дитя.

Мама покачала головой.

—Бен, перестань. Все трое детей одинаково важны для нас.

Он засмеялся.

—Одинаково?

Он повернулся ко мне.

— Скажи, ты вообще понимаешь, каково это — быть рядом с тобой?

Я поднял глаза.

— Нет.

Он фыркнул, подошёл ближе.

—Вот именно. Ты не понимаешь. Никогда ничего не понимаешь! Ни намёков, ни чувств,  ничего! Я просто терплю тебя! Терплю, сквозь ненависть!

Я пожал плечами. Он ждал реакции, но я не знал, какую именно он хотел.

—Почему ты всегда такой пустой, а? — голос у него сорвался. — С тобой будто... будто никого нет.

Я смотрел на него и думал, что он неправ. Я ведь здесь. Я слышу, отвечаю, я есть.

—Родители всегда любили тебя больше, — сказал он. — Всегда.

Эта фраза заставила меня нахмуриться.

—Что значит «больше»?

Он посмотрел на меня, будто я издеваюсь.

—Забей, — бросил он и вылетел из комнаты.

Дверь хлопнула, в воздухе повис запах пыли и раздражения. Нам троим доставалась одежда, нас троих кормили, водили в школу, тренировали. Нас всех целовали перед сном.

Мама подошла ко мне. Её руки легли мне на плечи, потом обвили шею. Объятия. Я не отстранился, просто сидел. Она шептала что-то вроде «не обращай внимания», «он просто злится». Её голос был тёплым, дыхание мягким. Я не понимал, что это должно значить. Я знал, что когда людям плохо, их обнимают, но я не знал, зачем. Мама сжала меня сильнее, потом отстранилась.

— Всё хорошо, — сказала она.

Я кивнул, но не потому что понял, а потому что так было принято.

Когда я вышел из своих мыслей, обнаружил Афину, стоящую около меня почти вплотную. В ее глазах блестели слезы, и мне захотелось избавиться от них. Я видел по Афине, что я не тот, о ком она мечтала, гадая о тени, но ничего не изменить. Я ответственен за все, что сделал с ее жизнью.

—У меня нет семьи, ты прав, — прохрипела Афина, и я медленно обхватил ее запястье, в этот раз не сжимая.

Она напряглась.

—Тебе повезло, даже с диагнозом ты живёшь лучшую жизнь, а меня оставили одну, в нищете и с братом лудоманом, — капли стекали по ее щекам, и я не выдержал.

Свободной рукой смахнул слезы, и стал наступать на Афину, заставив ее попятиться. Я ненавидел слезы, кому бы они не принадлежали. И когда ноги Афины упёрлись в край моей кровати, я навис над ней, бегая взглядом по ее сонной артерии и дергающейся трахее. Я испытывал возбуждение, смотря на ее кожу, на ее приоткрытые губы, что дрожали, но не произносили ни слова. Лёгким движением руки я толкнул ее, и она упала на постель, взвизгнув.

—Винсент, что бы ты не собирался сделать, не делай этого, — ее голос был тихим, и мне это нравилось.

Встав коленом на кровать, я навис над ней, и стал изучать ее лицо. То, как кожа покраснела от горячих слез, как глаза слегка припухли. Я наслаждался тем, что имел над ней власть, которой ни у кого не было.

—Винсент! — выкрикнула Афина неожиданно для меня, тем самым мне пришлось прикрыть глаза.

Слишком громко. Нужно заставить ее замолчать. Я резко наклонился, и накрыл ее губы своими. Первые несколько секунд она пыталась бороться, но затем ее тело сделало выбор, и она расслабилась. Я ощущал, как Афина приподнялась, чтобы углубить поцелуй. Как бы она ни старалась доказать самой себе, что я ей неприятен, я ей нужен. Все эти пятнадцать лет я был ей нужен.

Пока мой язык уверенно двигался в ее рту, и температура ее тела росла, я быстрыми движениями руки широко развел ее ноги. Я знал, что она не имела половых партнёров, и мне хотелось очутиться в ней по самые яйца, но не сегодня. Было бы глупо отрицать, что я не испытывал к ней физического влечения, ведь ее тело выглядело привлекательно и со стороны моих механических чувств.

Афина задыхалась, я ощущал это, и на пару секунд отстранился. Она перевела дыхание, и все старалась заглянуть мне в глаза. Я же отводил их. Мне не нужен был этот контакт с ней. Только Флавио, только он, никто больше.

Я снова поцеловал её, но на этот раз настойчивее и жёстче, а она в свою очередь обвила руками мою шею. Многие женщины делали это, когда я трахал их.

Одной рукой я задрал ее юбку, и коснулся уже мокрой ткани ее нижнего белья. Несмотря на то, что она не хотела, чтобы я ее трогал, она текла. Как-то Флавио сказал, что мне будет сложно заниматься с женщинами сексом, потому что я не буду понимать их эмоций, но мокрых складок более, чем достаточно. Я водил пальцами по ее трусикам, пока целовал, и ощущал, как член каменел в брюках. С момента появления Афины в стенах кампуса, я никого не трахал. Хотел оставить это для нее.

Она застонала мне в рот, попыталась меня оттолкнуть, а я лишь отодвинул ткань, и коснулся ее клитора, что уже набух. Судя по строению женского тела, именно клитор имеет самое большое количество нервных окончаний, позволяющих ощутить оргазм. Флавио сообщил мне, что важно не только кончать самому, но и давать женщине эту возможность. Афина выгнулась в спине, ее глаза носились по моему лицу, и я отстранился, позволяя ей дышать. Мой взгляд был прикован к ее шее в момент, когда я без предупреждения вошёл в нее двумя пальцами, и стал интенсивно двигать ими, ощущая ее сжатия. Она была готова для этого, я знал. Ее бедра стали двигаться, Афина стиснула зубы, сдерживая стоны, но я видел, как ее горло дёргается. Лучше, пусть она молчит. Стоны иногда бывают слишком громкими.

Я трахал ее пальцами, пока она выгибалась подо мной, и мне было достаточно около четырех с половиной минут, чтобы ее ноги свели спазмы от оргазма, и бедра свелись между собой. Я вышел из нее, и сразу же встал с кровати, наблюдая за тем, как Афина отчаянно пытается понять, что произошло. Я не понимал эмоций, но научился вычислять их, сравнивая с тем, что уже видел. Она осуждала саму себя, нервно сползая с кровати.

Когда она все же встала на ноги, покачнулась. Оргазм не отпускает так просто. Сломанная попыталась поправить юбку, но не заметила, как она задралась на том самом бедре, которое было сломано. Я видел её шрам от операции, и все ещё помнил, как она просила меня помочь в той палате. Я ждал маму, чтобы сопроводить ее домой, и слышал, как Афина плакала.

—Ты... — Афина дернулась в сторону двери, но я преградил ей путь.

Она сделала шаг назад, и оглядела меня с ног до головы.

—Ты продолжишь удерживать меня здесь силой? — Афина вскинула подбородок.

—Но я не держу тебя, — ответил я, и оглянулся вокруг.

Я стоял в паре шагов от неё, наблюдал за тем, как её кожа покрывается мурашками, а шрам на бедре краснеет. Я не держал её, но и она не уходила.

—Ты хотел меня изнасиловать?

Я нахмурился, и посмотрел на свои пальцы, покрытые её соками.

—Я не был участником изнасилования, но кажется, при нем женский организм не испытывает оргазма.

Она открыла рот, в глазах снова заблестели слезы, и я не понимал почему. Она получила разрядку, и была не против, потому что её тело реагировало на меня положительно.

—Откуда тебе знать, как женский организм реагирует на это? — выкрикнула она, и я рефлекторно прикрыл одно ухо ладонью. —Ты... ты трахнул меня пальцами... ты... боже...

—Тебе понравилось, — утвердил я, и у Афины просто не было фактов против моего.

Она обхватила себя руками, и прикрыла глаза. Я был готов наблюдать за ней ещё все свободное время, но мой телефон в кармане зазвенел. Я моментально ответил, потому что звонил Флавио.

—Винс, привет, как ты? — этот голос даже я мог назвать родным.

—Все в порядке, — я говорил, не отрывая взгляда от Афины, что пыталась поглядывать на меня исподлобья.

—Мама позвонит тебе позже. Прошу тебя говорить с ней так, как я тебя учил, хорошо? — Флавио всегда разговаривал со мной так, будто я сильно младше.

Я знал почему, но не понимал зачем. Я не был беспомощным, я просто не испытывал эмоций. Ещё с детства, когда моя семья узнала, чем я отличаюсь от них, Флавио научил меня говорить с матерью, чтобы ее не пугать. Да, я пугал собственную мать, хоть и до сих пор не понимаю чем.

—Принял, — ответил я, и был готов сбросить, но знал, что Флавио обязательно добавит ещё пару слов.

—Люблю тебя, Винс, — и именно после этой фразы я закончил звонок.

Когда телефон снова оказался в кармане, я подошёл ближе к Афине, и она тяжело вздохнула, неожиданно протянув ко мне руку. Ее брови были опущены, ресницы слиплись из-за слез.

—Теперь я могу уйти? — прошептала она, когда я схватил ее за запястье.

Я видел, как она в очередной раз пытается посмотреть мне в глаза. Бесполезно.

—Не общайся с Эштоном, — снова повторил я, и наклонившись, коротко поцеловал её.

Поцелуи тормозили ее размышления, я знал это.

—Я пойду, — выдала Афина, и я разжал хватку, а затем поправил ее юбку.

Она не заметила этого, и быстрым, но неровным шагом покинула комнату.

Как только я остался один, направился в душ. Вода лилась по коже, сначала ледяная, потом обжигающе горячая, потом снова холодная. Контрастный душ помогал думать. Не чувствовать — думать. Потоки били по затылку, по шее, по лопаткам. Я стоял неподвижно, наблюдая, как капли скатываются по рукам. Это напоминало мне её движения на льду.

Афина всегда выглядела сломленной. Не в привычном смысле, не как человек, потерявший что-то, скорее, как человек, который никогда не имел внутри устойчивой формы. Я видел это с самого начала — в ее походке, в том, как она держала плечи, когда думала, что на неё не смотрят. В том, как избегала взгляда зеркала, будто оно знало больше, чем она сама.

Когда она каталась, её тело будто вспоминало, каким должно быть. На льду она выглядела живой. Настоящей. Тогда я понял, что это и есть её способ существовать. Быть только в движении.
Остановись — и исчезнешь.

Я наблюдал за ней долго. Сначала издалека, потом ближе. Я изучал, как она реагирует на слова, на людей, на боль, на холод, на одиночество. Она всегда была предсказуема. Как система — сложная, но поддающаяся анализу. Теперь, когда мы познакомились, я убедился в своём выводе. Афина не управляет собой, а значит, управлять ей могу я.

Я перекрыл воду. Пар застыл в воздухе, как дым. Тело не чувствовало ничего, ни жара, ни холода, только чистоту.

Телефон завибрировал. Звонок был ожидаемым. Мама.

Я выдохнул. Сухо вытер волосы полотенцем, провёл рукой по лицу. Перед разговором нужно было вспомнить, как это делается.

Я поднял трубку.

—Привет, мам.

—Винс, дорогой, я уже думала, ты опять забыл позвонить. Как ты там? Всё хорошо? — проговорила мама своим слегка писклявым голосом.

Я улыбнулся механически. Слегка приподнял тон — как учил Флавио.

—Всё отлично, — сказал я. — Учёба идёт. У нас тут солнечно.

—Правда? — в голосе мамы появилась радость. — Я рада, что у тебя хорошее настроение, сынок. Ты ведь редко радуешься.

Я засмеялся. Звук был точным, но пустым.

—Да, бывает.

Она начала рассказывать что-то о работе, о бабушке, о том, как она ездила в Нью-Йорк. Я отвечал вовремя, вставлял короткие фразы, будто мог поддержать диалог. Мама смеялась, будто всё было по-настоящему. Я смотрел на своё отражение в зеркале, вода ещё стекала с волос. В отражении был человек, который играл сына, который делал всё правильно, улыбался, слушал, поддакивал.

—Я горжусь тобой, Винс. Ты стал таким... тёплым в последнее время, — добавила мама.

— Я стараюсь, мам, — ответил я, добавляя теплоты в тон, как и говорил Флавио.

Она не знала, что это правда. Я действительно старался. Просто не для того, чтобы быть тёплым. А для того, чтобы оставаться нормальным.

И снова воспоминания.  Мне было шесть. Комната пахла спиртом и кофе. На стене висела картинка с каким-то солнцем и надписью про счастье. Я помню, что смотрел на неё, пока врач что-то говорил маме.

—Синьора Крионе, — сказал он, перекладывая бумаги. — Мы закончили обследование. У вашего сына диагностировано расстройство личности с выраженными чертами антисоциального спектра.

Мама моргнула.

—Простите... что это значит?

—Это значит, — врач говорил спокойно, как будто рассказывал о погоде, — что у него отсутствует эмоциональная эмпатия. У него сниженная реакция миндалевидного тела, нет адекватного страха, чувства вины, и он с трудом формирует привязанности.

Мама перестала дышать. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала.

—Это лечится? — спросила она.

—Не совсем, — врач покачал головой. — Мы можем только корректировать поведение. Научить его социальным реакциям. Но внутри это останется.

Я сидел на стуле, болтал ногами и смотрел на его руки. Он держал ручку, крутил её между пальцами. Мне стало интересно, сколько раз ручка успеет провернуться, пока мама снова заговорит.

Она заговорила быстро, почти шёпотом.

—Но он же ребёнок. Он... улыбается,  играет. Он хороший.

—Он не плохой, — врач поправил. — Он просто другой.

Мне не нравилось слово «другой». Оно звучало, как будто я неправильно собран. Мама посмотрела на меня. У неё глаза стали пустые. Я старался смотреть в глаза людей тогда, когда они не направлены на меня.

—Он ведь... не опасен?

Доктор сделал паузу.

—Не сейчас.

Я не понимал, почему она сжала сумку так сильно, будто от этого зависела её жизнь.

Когда мы вышли из кабинета, она молчала.

—Мам, я болен? — спросил я.

Она улыбнулась, но глаза не двигались.

—Нет, Винс. Ты просто особенный.

Я тогда подумал, что «особенный» — странное слово. Его всегда говорят, когда хотят соврать.

Теперь я понимаю, что тогда всё встало на свои места. Не для них — для меня. Мне было шесть, но я уже понял, что люди слишком остро реагируют на информацию. Слова врача не пугали меня. Я не знал, что такое «эмоциональная эмпатия», но я видел, как мама перестала дышать. Это было интересно. Человек может просто остановиться, и при этом быть живым.

Я часто возвращался к тому дню. Не потому что он что-то во мне изменил, а потому что всё объяснил. То, что я не чувствую, как другие, то, что их слёзы раздражают, то, что я всегда просто наблюдал.

Флавио потом сказал, что диагноз не приговор, а инструмент. Он научил меня им пользоваться. Говорить, как будто я что-то чувствую, улыбаться в нужный момент. Люди любят, когда ты похож на них.

Мама так и не поняла, что я просто повторяю за ней. Что я улыбаюсь, потому что она ждёт этого. Что я говорю «я люблю тебя», потому что это снижает тревогу в ее голосе. Я не лгу, я моделирую. Когда я вспоминаю кабинет, где пахло спиртом, я думаю о том, насколько всё было просто. Один человек поставил диагноз, второй испугался, а я просто запомнил. Мама тогда держала меня за руку, и ее пальцы дрожали. Я чувствовал тепло, но не любовь. Просто температуру её кожи.

***

Я сидел за столом, решал задачу по экономике, стандартная модель, связанная с поведением потребителя в условиях неопределенности. Всё просто. Формулы — это порядок, а порядок это контроль. Я люблю контроль.

Когда закончил, машинально щелкнул по вкладке с камерами. Комната Афины. Кровать аккуратно заправлена, свет выключен, девочки на местах, но не нет. Неправильно.

Я посмотрел на часы: двадцать два ноль семь. Поздно для прогулок.

Пальцы сами скользнули к воротнику, я накинул рубашку, куртку, и вышел. Мне нужно было знать, где она. Это не импульс, а необходимость. Когда я не знал, где Афина, в голове появлялся шум, будто кто-то стучал ложкой по внутренней стенке черепа.

Кампус был почти пуст. Свет от фонарей резал тьму ровными, холодными полосами. Я знал, где искать. Либо сад, либо центральное здание. В последнее я пошел первым делом.

Она сидела в комнате отдыха, на полу, у стены, обхватив колени руками. Волосы слиплись, глаза мутные, без фокуса. Под ней мягкий ковер, и вокруг пустота. Она не плакала, просто выглядела выключенной.

— Афина.

Она чуть дернулась, но не подняла взгляда.

—Не трогай меня, — сказала она устало.

Голос был ровный, но я заметил микродрожь в кончике её пальцев. Я подошёл и сел рядом. Не вплотную, на расстоянии трех дюймов. Ближе нельзя, пока не поймёшь, в каком она состоянии. Она молчала, а я наблюдал. Её дыхание было поверхностным, ритм нарушен, зрачки расширены. Стрессовая реакция.

А потом она вдруг подняла взгляд. Просто посмотрела на меня и будто решила что-то. Медленно, без слов, легла головой мне на колени.

Это движение было иррациональным, уязвимым, и при этом логичным. Она всегда искала безопасность в источнике угрозы. Даже когда Саймон продавал ее вещи и не давал ей ничего для лучшей жизни, она иногда пыталась получить от него поддержку.

Я не шевелился. Смотрел на макушку её головы, на то, как пряди скользнули по моим пальцам. Тепло. Давление. Всё конкретно, измеримо.

—Ты хранил мой покой столько лет, — прошептала она едва слышно. — Зачем ты сейчас его нарушаешь?

Я не ответил. Ответ был очевидным. Покой это отсутствие движения, а я не умею быть неподвижным. Она лежала, закрыв глаза. Я смотрел на неё и думал, что, возможно, именно в такие моменты люди называют это чувством. Но у меня оно всегда выражалось иначе: в потребности знать, где она, в желании контролировать ее дыхание, в идеальной тишине, где я слышал только её пульс.