BLADE

                                     ATHENA

Утром он наконец соизволил привезти меня домой. На удивление, внутри было чисто, а Саймон, чье лицо было украшено синяком, хмуро оглядел меня и снова скрылся в своей комнате. Кажется, всему виной Винсент.

Я зашла в комнату, бросила коньки в сторону и упала лицом вниз на кровать. Сил на размышления не было. Все, что произошло, казалось каким-то абсурдным спектаклем, в котором я невольно сыграла главную роль. Слова, сорвавшиеся с моих губ о зависимости от Винсента, жгли меня изнутри. Как я могла такое сказать? Как могла чувствовать это?

Мне казалось, что мое присутствие в этом доме было абсолютно лишним, тем более после всего, что Винсент сделал со мной и моей жизнью. И почему-то чувствовала себя обязанной остаться. Я ненавидела эту беспомощность, эту странную привязанность к человеку, который уничтожил все, что было мне дорого. Мои коньки, моя карьера, мое будущее – все это он стер одним махом. И теперь я в его власти, как какая-то сломанная игрушка.

За все эти дни я даже ни разу толком не поговорила с Беатрис, хотя мы находились в одних стенах. Она была его матерью, жила здесь, была моим тренером, заменяла мне близких, и теперь вела себя так, будто меня не существует. Это было ужасно. Я чувствовала себя не просто пленницей, а каким-то призраком, не имеющим права на собственное мнение, на собственные связи. Я потеряла все, включая, похоже, и себя. Моя гордость, моя независимость – все это рассыпалось в прах, оставляя лишь эту мерзкую, непонятно откуда взявшуюся зависимость от Винсента, от его сумасшедшего контроля. Я не понимала, что со мной происходит, и от этого было еще страшнее.

Телефон завибрировал. Даная создала беседу для нас троих. Я улыбнулась, увидев сообщения девочек.

Джулиана: Эй, красотки, как вы? Даная, не скучаешь одна?

Даная: Тут есть ещё пара девочек, мы с ними хорошо проводим время. Но мне не хватает вас...

Я отчаянно улыбнулась.

Даная: Афина, где ты? Как ты? Винсент все ещё достает тебя? Саймон не обижает?

Я принялась печатать.

Афина: Все в порядке. Я тоже по вам скучаю!

То, что я скучала было правдой, но вот в порядке ли я? Не уверена.

Даная: Фина, я перевела тебе сто долларов. Не могла бы ты купить мне кучу сладостей перед приездом?

Афина: Конечно!

Я увидела уведомление мобильного банка. Пришла стипендия. Хоть какая-то радость.

Ещё немного пообщавшись с девочками, я приняла душ и отправилась в магазин, чтобы купить себе немного кодовых средств. Мне требовалась одежда, но я не была уверена, хватит ли мне денег.

Погода в Остине была чудесной, мягкое солнце ласкало кожу, а легкий ветерок приятно обдувал лицо. Я шла по тротуару, вдыхая свежий воздух, и на мгновение мне даже показалось, что я снова свободна, что все эти ужасы с Винсентом остались позади. Это было такое хрупкое, почти забытое чувство покоя, и я цеплялась за него изо всех сил.

Почти дойдя до магазина, я заметила узкий переулок, который, казалось, мог срезать мне путь. Обычно я избегала таких мест, но сегодня мне хотелось поскорее оказаться в магазине, подальше от мыслей о доме Винсента. Я свернула в переулок, и едва сделала несколько шагов, как чьи-то сильные руки схватили меня сзади. Мой рот тут же оказался плотно закрыт ладонью, не давая издать ни звука. Сердце ухнуло в пятки, а кровь моментально отхлынула от лица. Паника захлестнула меня с головой. Я боролась, пыталась вырваться, в голове пронеслась череда ужасных мыслей. Мои колени подкосились от страха, я ожидала худшего.

Но затем, сквозь пелену паники, я услышала знакомый голос.

— Тише, Афина, это я.

Рука отпустила мой рот, но крепкая хватка на предплечьях осталась. Я резко обернулась и увидела перед собой Флавио. Его глаза были встревожены, а лицо серьезно. Мое сердце продолжало бешено колотиться, но теперь уже от смеси шока и облегчения.

—Флавио?! Ты что творишь?! — выдохнула я, все еще дрожа. — Ты меня напугал до смерти.

Он отпустил меня, но продолжал смотреть с такой интенсивностью, что я невольно сделала шаг назад.

—Прости, я не хотел тебя пугать, но у меня не было другого выбора, — сказал он, его голос был напряженным и низким. — Нам срочно нужно поговорить. О Винсенте. Это очень важно.

Я не понимала, что он от меня хочет. Зачем он так резко меня схватил? Что такого срочного он мог сказать о Винсенте, что не мог подойти ко мне открыто? Мой мозг лихорадочно искал ответы, но лишь крутился по кругу. Флавио указал головой на свою машину, припаркованную чуть дальше по переулку.

—Пойдем в машину. Здесь слишком опасно говорить.

Я колебалась. С одной стороны, мне было страшно, и доверие к Флавио, пусть и брату Винсента, было весьма шатким после всего, что случилось. С другой стороны, слова "О Винсенте" прозвучали как некий ключ, который мог пролить свет на мою запутанную ситуацию. Возможно, он знал что-то, что могло мне помочь. Или же, наоборот, он был частью какого-то нового плана Винсента. Я посмотрела на него с опаской, пытаясь прочесть что-то в его лице. В нем не было легкомысленности, только серьезность и какая-то скрытая тревога. Я медленно кивнула, мое решение было продиктовано скорее отчаянием и жаждой хоть какой-то информации, чем истинным доверием.

Когда мы оказались внутри белого джипа, который я видела ранее, мое напряжение усилилось. Глаза нашли оружие, лежавшее прямо около коробки передач, а также веревки, которые валялись в ногах пассажирского сидения.

Флавио выдохнул, сев за руль. Пару минут мы просто молчали, смотря вперёд. Я заламывала свои пальцы, даже не представляя о чем хочет поговорить со мной брат Винсента.

—Расскажешь, зачем я здесь? — все же спросила я, повернувшись к Флавио.

Мысль, что они с Винсентом слишком похожи не оставляла меня.

—Афина, я хочу для начала извиниться, — проговорил он тише. — За все, что тебе пришлось пережить.

Ком встал в горле, а руки задрожали. Неужели Винсент докладывал ему обо всем, что творил со мной? Господи...

—Ты... ты знал? — я отчаянно улыбнулась. — Ты знал, какой твой брат псих, и не остановил его?

Флавио покачал головой, и я видела, что в его глазах отражается искреннее сожаление. В отличие от Винсента, он был способен на эмоции, и эта разница сейчас казалась мне ошеломляющей. Он не был таким же холодным и безразличным, как его брат. Это давало какую-то слабую, едва уловимую надежду, что, возможно, он не заодно с Винсентом во всех его безумствах.

—Давай я объясню сначала, — выдохнул Флавио, потирая переносицу.

Он выглядел усталым, будто держал на себе тяжелый груз долгие годы. И он начал. Его голос был тихим, почти шепотом, но каждое слово пронзило меня насквозь.

—Винсент с самого детства был другим. Не таким, как все остальные дети. Он никогда не проявлял эмпатии, не понимал чужих чувств. Мы думали, это просто характер, что он перерастет.

Я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как внутри нарастает холод.

—А потом, когда ему было шесть, врачи поставили диагноз: расстройство социопатического спектра.

Эти слова обрушились на меня, как ледяной душ.

—Наша семья была просто поражена. Мама не могла это принять. Она плакала днями напролет, отказывалась верить, что с ее сыном что-то не так. Отец... отец пытался найти лечение, обходил лучших врачей, но его нет. Социопатия не лечится, Афина.

Мои глаза расширились. Я вспомнила его ледяной взгляд, его безжалостные поступки. Я знала о его диагнозе, но слышать эту историю было больно.

—Первое время его пичкали таблетками, — продолжил Флавио, и его голос дрогнул. — Чтобы он был спокойнее, чтобы подавить агрессию. Но мама не могла видеть его таким. Он превратился в овощ, понимаешь? Глаза пустые, никаких эмоций вообще. Она настояла, чтобы мы отказались от таблеток, и мы отказались.

Я слушала, и каждый новый факт был как удар под дых. Все это было чертовски сложно. Невероятно сложно. Я представила маленького Винсента, его семью, которая пыталась справиться с тем, что их ребенок родился... сломанным.

—Мне тогда было всего восемь, — тихо произнес Флавио, и в его голосе прозвучала нотка горечи. — И я был лучшим другом Винсента. Единственным, чьего взгляда он не избегал. Единственным, кто мог его как-то... понять. Или мне так казалось.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая глубокая боль, что я почувствовала укол сочувствия, несмотря на весь мой гнев.

—Именно тогда я понял, что обязан оберегать своего младшего брата любыми силами. От него самого, от мира, от... последствий.

Он сделал паузу, глубоко вздохнув. Я уже не знала, что и думать. Социопат. Это объясняло его безжалостность, его отсутствие морали, его способность к манипуляциям. Но это не оправдывало его поступков. Не оправдывало то, что он сделал со мной. Флавио снова посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула новая тень, более темная и зловещая.

—Но все не так просто в нашей семье, Афина. Мы... мы семья клана.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Клан? Мой мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Кланы – это же из книг, из фильмов, это не реальность. Не моя реальность. Я ощутила, как по спине пробежал ледяной холод, и руки начали мелко дрожать.

—Что?.. Что ты имеешь в виду? — мой голос был едва слышен, на грани шепота.

У меня не было сил сдерживать эмоции. Сначала социопатия, теперь клан. Моя жизнь и без того превратилась в ад, а теперь она становилась похожей на какой-то безумный криминальный роман. Глаза наполнились слезами, я почувствовала, как подступает паника. Стены машины будто сжимались, воздух стал тяжелым. Я посмотрела на Флавио, и в его глазах я увидела то, что не могла понять – смесь сожаления, страха и какой-то отчаянной решимости. Мои слезы потекли по щекам, смешиваясь с ощущением полной беспомощности и ужаса. Я была в ловушке, и теперь я понимала, что эта ловушка гораздо глубже и опаснее, чем я могла себе представить.

Флавио глубоко вздохнул, будто собираясь с силами, чтобы произнести самые страшные слова.

— Мы... мы мафия, Афина. Да, не такая, как в старые времена, без крестных отцов в плащах и сигар. Но она есть. Наш бизнес легален, но методы... методы остаются прежними. Жестокость Винсента в нашем мире вполне нормальна, это часть выживания, часть контроля. Но то, как он ведет себя в обычной жизни... это ужасно. И я знал.

Мое сердце перестало биться. Мафия? Это не могло быть правдой. Это было слишком, слишком много для одного дня, для одной жизни. Вся моя жизнь, вся моя история, казалось, была написана каким-то безумным сценаристом.

—Ты знал... — прошептала я, и слезы хлынули из глаз, оставляя горячие дорожки на щеках. — Ты знал, что он следил за мной? С моего четырехлетия? После смерти моих родителей?

Флавио кивнул, его взгляд был полон боли и сожаления.

—Да. Я был тем, кто помогал ему. Помогал следить, собирал информацию, взламывал твой телефон, угрожал Саймону, чтобы тот не пугал тебя... Я делал все, что Винсент хотел.

Каждое его слово было как удар ножом. . Вся моя жизнь была спектаклем, в котором я была марионеткой. Мое тело пронзила дрожь, настолько сильная, что зубы стучали. Я схватилась за голову, пытаясь остановить этот водоворот кошмара, но он только усиливался.

—Я не думал, что это зайдет так далеко, Афина, — его голос был полом отчаяния. — Я не знал, что все это обернется в то, что он делал с тобой. Мне... мне правда жаль. Но я не мог отказать брату.

Он протянул руку, чтобы коснуться моего плеча, но я отшатнулась, словно от огня. Слезы текли ручьем, я уже не пыталась их остановить. Я рыдала, прикрывая лицо ладонями, а тело сотрясалось от беззвучных всхлипов.

—Афина, — Флавио заговорил снова, его голос был мягче. Он снова потянулся, на этот раз его рука легла мне на колено, и я не стала отстраняться. Его прикосновение было теплым, но я все равно чувствовала себя абсолютно разбитой. — Прошу тебя, успокойся. Я не хотел, чтобы это произошло. Я просто...

Я подняла на него заплаканные глаза, сквозь пелену слез пытаясь разглядеть в нем хоть каплю правды.

—А... а ты знал про коньки? — выдавила я из себя, вспомнив тот ледяной ужас на катке. — Про то, что он подменил их на тупые?

Его глаза расширились, и в них появился искренний шок, который не мог быть притворством.

—Нет! Что? Что ты такое говоришь? Какие коньки? Я ничего не знаю об этом.

Этот ответ стал для меня новым ударом. Он не знал. Значит, Винсент действовал полностью самостоятельно, без чьего-либо одобрения, даже без ведома своего сообщника. Это делало его еще более страшным. Я разрыдалась еще сильнее, вцепившись в волосы.

—Он... он чуть не вспорол мне горло, — слова вырывались из меня сквозь всхлипы. — Коньками! Он подменил их, чтобы я упала, а когда я узнала об этом и закатила истерику, он прижал их к моей шее.

Я отдернула воротник куртки, чтобы показать ему тонкую, но все еще видную рану на шее. Флавио в ужасе посмотрел на него, его лицо побледнело.

— Боже мой, Афина... — прошептал он, и в его глазах появилось что-то, похожее на настоящую боль. — Я видел его, но молился, чтобы это сделал не он.

В этот момент в моей голове что-то щелкнуло. Я почувствовала такой сильный страх перед Винсентом, что он заполнил собой все мое существо, но одновременно с этим... мне стало его жалко. Жалко маленького мальчика с диагнозом, которого пичкали таблетками, жалко человека, который был "другим" с самого детства. Это было безумие, я понимала это. Мои воспоминания начали искажаться, пытаясь найти оправдание, уменьшить боль. Я чувствовала, как начинаю сходить с ума, пытаясь примирить в своей голове образ безжалостного монстра с образом несчастного ребенка. Это было неосознанно, защитная реакция моего мозга, который уже не справлялся с реальностью.

Я с трудом взяла себя в руки, глубоко вдохнув.

—Спасибо, Флавио, — мой голос был хриплым. — Спасибо, что открыл мне глаза. Теперь я хотя бы... хоть что-то понимаю.

Флавио кивнул, его взгляд стал решительным.

—Афина, ты должна держаться от него подальше. Любой ценой. А я... я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы Винсент перестал быть одержимым тобой. Он не должен был заходить так далеко. И если тебе понадобится какая-либо помощь, любая помощь – просто скажи. Я сделаю все, что смогу.

Его слова прозвучали как якорь в бушующем море. Хоть кто-то, кто готов был помочь. Хоть какая-то надежда. Я посмотрела на него, и в глубине души, несмотря на всю боль, почувствовала крошечный проблеск облегчения. Возможно, не все потеряно.

Я смотрела на Флавио, пытаясь собрать остатки своих мыслей воедино. Слова, которые крутились у меня на языке, казались еще более безумными, чем все, что он мне только что рассказал.

— Винсент... он чувствует ложь, — тихо сказала я, и мой голос все еще дрожал.

Это не было вопросом, это было констатацией факта, который я теперь понимала всей своей сущностью. Флавио нахмурился. Его брови сошлись, и я видела, как он перерабатывает эту информацию, хотя, возможно, он и сам это знал.

—Да, — подтвердил он. — Он всегда был таким. И это часть его особенностей.

Я отвела взгляд, чувствуя, как жар приливает к моим щекам. Это было стыдно, ужасно, но я должна была это сказать.

—Я... я сама не знаю, что чувствую к нему, — прошептала я, ощущая, как внутри все сжимается. Это признание было самым тяжелым из всех. — Будет сложно избавиться от него... учитывая, что он пятнадцать лет был моей тенью.

Я почувствовала, как по моей коже пробежали мурашки от этих слов, произнесенных вслух. Пятнадцать лет. Вся моя сознательная жизнь. Флавио посмотрел на меня с новой серьезностью, его глаза были пронзительными.

— Он видит ложь, Афина, твои слова подтверждают это. Но то, что ты испытываешь к нему чувства... это чертовски плохо. Нельзя, чтобы ты поддавалась этому. Тебе нужно постепенно от него отстраниться. Я надеюсь, что все образумится.

В его словах была такая тяжесть, что я поняла – он действительно переживает за меня.

—Я люблю своего брата больше, чем самого себя, — голос Флавио был тихим, почти неразличимым. — Но мне жаль тебя, Афина. Именно поэтому я сейчас рассказал тебе все. Я не мог больше молчать.

Я кивнула, не в силах сказать что-либо еще. Мое горло сжалось, и слезы снова подступили. Это было так запутанно.

—Спасибо, — прошептала я, открывая дверцу машины.

Вышла я из машины совершенно потерянная. Мир вокруг казался чужим, ненастоящим. Каждый звук, каждый предмет были искажены призмой недавних откровений. Я шла по улице, не разбирая дороги, мои ноги двигались механически, а разум блуждал в тумане ужаса и непонимания. В этот момент мой телефон завибрировал в руке, и знакомый рингтон заставил меня вздрогнуть. Имя Винсента высветилось на экране, и у меня перехватило дыхание. Я знала, что не могу не ответить.

—Я сейчас заберу тебя, — его голос был спокойным, лишенным каких-либо эмоций, но я слышала в нем стальную нотку, которая заставила меня содрогнуться.

Он не спрашивал, он сообщал. Внутри меня все свело от ужаса. Конечно. В моем телефоне явно был жучок. Он найдет меня где угодно, куда бы я ни убежала, куда бы ни спряталась. Он всегда был на шаг впереди.

— Хорошо, — выдавила я из себя, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Мой внутренний мир рухнул, но внешне я должна была оставаться спокойной. Дыхание перехватило, а в голове стучало одно: я в ловушке. Я была в полной ловушке, и пути назад не было.

Винсент подъехал через несколько минут. Его черная машина бесшумно скользнула к обочине, и я, словно под гипнозом, открыла пассажирскую дверь. Мои ноги казались ватными, но я все же смогла забраться внутрь. Захлопнув дверь, я почувствовала, как запах его одеколона обволакивает меня, и что-то внутри изменилось. Ощущения рядом с ним были другими. Не просто ужас, нет. К нему примешивалось что-то странное – то ли смирение, то ли какая-то извращенная надежда. Мой мозг, видимо, пытаясь защититься от невыносимой правды, начал строить свою собственную реальность.

Я смотрела на его профиль, на темные волосы, аккуратно уложенные, на напряженную линию челюсти. Он же не монстр. Он просто болен. Ему тоже было тяжело, наверное, с этим диагнозом. Он ведь не хотел мне зла, просто... не умел иначе. Все эти годы он был рядом, пусть и таким странным способом. Он ведь заботился обо мне, по-своему. Он просто любит меня, так, как умеет. Эти мысли вспыхивали в моей голове, будто оправдывая каждый его поступок, каждый акт контроля, каждую угрозу. Я цеплялась за них, как за спасательный круг, пытаясь найти в нем хоть что-то человеческое, хоть каплю любви, чтобы не сойти с ума окончательно.

Я не спросила, куда мы едем. Просто сидела, наблюдая за проплывающими мимо городскими пейзажами. Мое тело было напряжено, но внутри царила какая-то странная пустота. Сначала Винсент отвез меня в небольшое уютное кафе, где мы обедали в полной тишине. Он наблюдал за мной, пока я ела, а я старалась не смотреть на него. Он ведь просто хочет, чтобы я поела, он заботится, мелькнуло в голове. Затем он повез меня в тот самый магазин косметики, куда я направлялась. Я стояла, как в тумане, пока он выбирал для меня блески для губ, тени и кремы, тратя на это внушительные суммы. Мое обычное удивление сменилось равнодушием. Я была спокойна и молчалива, как в вакууме. Казалось, я наблюдаю за всем со стороны, будто не я, а кто-то другой примеряет на себя эту новую, странную жизнь.

Когда наступила темнота, а небо покрылось звездами, Винсент отвез меня куда-то в поле, далеко от городских огней. Открыв дверь, я ощутила прохладный вечерний воздух и запах свежей травы. Шикарный вид на звездное небо, абсолютная тишина и теплая ладонь, сжимающая мои пальцы. Я была рада оказаться здесь сейчас, даже если это было опасно. Мое сердце странно стучало, смешивая страх с каким-то новым, тревожным чувством. Может, он просто хочет показать мне что-то красивое? Может, он просто хочет быть со мной? — шептал мой внутренний голос, пытаясь убедить меня, что все в порядке. Мы уселись на устеленный им плед, и Винсент поднял палец, указывая ввысь.

—Смотри, там ты, — произнес он, и я удивленно посмотрела на него.

Мои глаза, привыкшие к темноте, теперь пытались различить хоть что-то человеческое в его взгляде. Его голос стал восторженным, необычно мягким.

—В машине лежит сертификат на звезду, которую я купил и назвал в честь тебя, — проговорил Винс, и посмотрел на меня.

Его глаза так сияли, и я уже была готова накинуться на него с объятиями, которые он не любил, и благодарностями, но он не дал мне этого сделать. В эту секунду я почти забыла все, что узнала от Флавио, все те угрозы и преследования. Мой мозг отчаянно цеплялся за этот жест, за эту звезду, как за доказательство его любви, его нормальности.

— Теперь ты официально принадлежишь небу, — снова это восхищение и странный восторг в голосе. — А значит, не можешь сбежать или исчезнуть.

Мурашки пробежали по спине, а холод обдал кончики пальцев. Господи, почему он говорит как сумасшедший? В этот момент вся моя тщательно выстроенная ментальная защита рухнула. Иллюзия растаяла, и я снова почувствовала себя пойманной. Звезда, названная в мою честь, была не подарком, а еще одной цепью. Небо, которое должно было быть символом свободы, стало просторной, но все равно клеткой.

—Спасибо, — слипшимися от волнения губами, выдала я.

Флавио прав — мне нужно отстраниться от него. Пропасть. Сделать так, чтобы он перестал быть одержимым мной. Я сделаю это. Я смогу. Я ведь смогу?

***
На следующий день я проснулась с тяжестью на сердце и странным ощущением опустошенности. Слова Винсента о звезде, о том, что я «принадлежу небу и не могу сбежать», эхом отдавались в голове. Сумасшедший. Это слово, которое я осмелилась произнести про себя прошлой ночью, теперь жгло меня изнутри. Мне было страшно. Страшно от него, страшно от себя, от того, что я могла оправдывать его, и от того, насколько он был прав. Я была в ловушке. Но что-то изменилось. Вчерашняя ночь, несмотря на ужас, дала мне проблеск ясности. Я должна была попытаться вырваться.

На свой страх и риск я взяла телефон, подаренный Винсентом. Мои пальцы дрожали, когда я нажала кнопку выключения. Это было маленькое, но значимое действие, первый шаг к освобождению, который одновременно ощущался как прыжок в бездну. Я чувствовала себя так, будто отрезала ниточку, связывающую меня с внешним миром – или, скорее, с его миром.

Я взяла карту стипендии и, стараясь выглядеть как можно более обыденно, вышла из дома. Мне нужно было что-то простое, что не будет отслеживаться. В ближайшем магазине я купила самый дешевый смартфон, какую-то старую модель, и самую простую сим-карту. Затем я зашла в винный магазин, где взяла пару бутылок красного, и в кондитерскую – чтобы затариться сладостями. Все это было импульсивно, почти на автопилоте, как будто не я, а кто-то другой совершал эти действия.

На последние деньги я купила билет на автобус до кампуса. Моей единственной мыслью было – к Данае. Только там, рядом с ней, я могла почувствовать себя в безопасности, попытаться отдалиться от Винсента, от всего этого кошмара. Я ехала в автобусе, прижимая сумку к груди, и мне казалось, что каждый прохожий смотрит на меня, каждый шорох – это знак его приближения. Паранойя медленно, но верно забиралась мне под кожу.

Когда я наконец добралась до кампуса, меня встретила Даная. Она стояла у входа, вероятно, ждала кого-то, и ее глаза расширились, когда она увидела меня.

—Афина? Боже мой! — Она бросилась ко мне, обнимая так крепко, что я чуть не задохнулась. В ее объятиях я почувствовала такую давно забытую теплоту и безопасность, что готова была расплакаться прямо там. — Что ты тут делаешь? Ты же должна была приехать через полторы недели!

Я оторвалась от нее, мои глаза были полны слез, которые я уже не могла сдержать. Голос дрожал.

—Мне... мне нужно быть здесь, Даная, — выдавила я, и горечь в этих словах была почти осязаемой. — Я больше не могла там оставаться.

Даная, заметив мое состояние, повела меня в нашу комнату. Она молча слушала, пока я, запинаясь и всхлипывая, рассказывала ей все, что узнала от Флавио. Каждое слово давалось мне с трудом, как будто я заново переживала всю ту боль и ужас. Я рыдала, уткнувшись ей в плечо, и все мои тщательно построенные оправдания для Винсента рассыпались в прах.

—Они вместе следили, — Мой голос срывался на крик. — И эта звезда... это не подарок, это... это клетка. Он сказал, что я теперь принадлежу небу и не могу сбежать. Это же сумасшествие, правда? Он сумасшедший!

Даная обнимала меня, гладила по волосам, и я чувствовала, как ее тело напряглось от злости.

—Ох, Афина... — прошептала она, и в ее голосе было столько сочувствия, столько ярости. — Он больной ублюдок. Я же говорила тебе, что он странный. Тебе стоило отдалиться от него раньше. Я чувствовала, что с ним что-то не так, но ты... ты его всегда оправдывала.

Ее слова ранили, но они были правдой. Я оправдывала его, я хотела верить в лучшее. Моя слепая преданность, или, скорее, моя отчаянная потребность в какой-то семье, не давала мне увидеть очевидное. Даная быстро открыла одну из бутылок вина, которую я принесла, и налила нам в кружки. Мы сидели на полу, прислонившись спинами к кроватям, и пили, разговаривая без умолку.

—Как я могла быть такой слепой? — спросила я, и слезы снова потекли. — Он был единственным, кто у меня остался после... после всего. Я не могла поверить, что он такой. Я хотела, чтобы он был хорошим, чтобы он любил меня, а он... он просто держал меня в клетке. Я не знаю, кто я теперь. У меня никого нет.

Даная крепко сжала мою руку.

—У тебя есть я, дурочка, — ее глаза тоже были влажными, но она держалась. — И Джулиана. Мы твоя семья. Настоящая семья. А этот ублюдок... он тебе никто. Он маньяк. Мы справимся. Мы придумаем, что делать.

Мы пили вино, и каждое слово, каждая история, вырвавшаяся из меня, была болезненной. Я рассказывала ей о своем одиночестве, о том, как Винсент всегда был единственной опорой, как я цеплялась за него, потому что у меня не было никого другого после смерти родителей. Рассказывала о том, как мне стыдно за свои чувства, за то, что я могла даже на мгновение подумать, что люблю его.

Даная слушала, иногда перебивая гневными возгласами, а потом, когда бутылка почти опустела, начала говорить о своем.

—Знаешь, я... я тоже иногда чувствую себя так, — ее голос стал тише, почти шепотом. — Кроме вас двоих, у меня тоже никого нет. Никто меня не понимает так, как вы. Мне кажется, что я одна в этом мире, и когда ты уехала, я... я чувствовала себя такой потерянной. Вы – это все, что у меня есть. И когда этот ублюдок с тобой такое вытворяет, я готова его разорвать. Ты не одна, Афина. Мы всегда будем рядом.

Мы напились. Смех смешивался со слезами, и каждая из нас выливала свою боль. Я страдала из-за Винсента, из-за разрушенных иллюзий, из-за отсутствия настоящей семьи, которая бы меня защитила. Даная страдала из-за собственного одиночества, из-за страха потерять тех немногих, кого она любила по-настоящему. В ту ночь наши сердца были обнажены, и мы держались друг за друга, две подруги, две души, пытающиеся найти утешение в хаосе своих жизней. Мир за окном был по-прежнему опасен, но здесь, в этой маленькой комнате, мы чувствовали себя немного менее одинокими.