BLADE

                                    VINCENT

На следующее утро, когда солнце уже давно поднялось, я направился к дому Афины. Всю ночь я был занят своими делами, но мысль о ней не покидала меня. Вчера под тем звездным небом мне казалось, что она, наконец, смирилась со всем. С тем, что произошло с ее коньками, с ее вынужденным возвращением, с нашей новой реальностью. Ее глаза тогда сияли совсем по-особому, и я был уверен, что она поняла, что принадлежит мне, как та звезда, которую я подарил ей, принадлежит небу. Ее спокойствие, ее растерянность я принял за знак того, что она, наконец, увидела, как сильно я забочусь о ней, как нуждаюсь в ней.

Но что-то не давало мне покоя. Весь день я пытался до нее дозвониться, но звонки не проходили. Сначала я не придал этому значения – может, телефон разрядился, или она просто не хотела отвечать, занимаясь своими делами. Но затем я проверил маячок, который установил на ее телефон, и он показывал, что она дома. Дома, но не отвечает. Это уже начало раздражать. Я не любил, когда мои планы нарушались, а отсутствие Афины, ее молчание, были нарушением моего тщательно выстроенного мира.

Когда я подъехал к дому, сердце почему-то сжалось. Странное предчувствие. Я заглушил мотор и быстро вышел из машины. Ключи привычно лязгнули в замке, и я вошел. Внутри было тихо, слишком тихо.

—Афина? — Мой голос эхом отлетел от стен, и это эхо было единственным ответом.

Я прошёл в гостиную, затем на кухню, нахмурившись. Нигде не было ее обычных следов, того легкого беспорядка, который всегда оставался после ее присутствия.

Я направился к ее комнате. Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее. Комната была идеально прибрана. Слишком прибрана. Ничего из тех вещей, что она привезла с университета не было. Шкаф был пуст. Я напрягся, каждый мускул моего тела сжался. Этого не могло быть. Она не могла сбежать. После всего. Она ведь поняла, или я ошибся?

Я резко развернулся и пошёл в комнату Саймона. Дверь была закрыта. Я распахнул ее с силой, так что она ударилась о стену. Саймон спал, уткнувшись лицом в подушку, волосы разметались по ней. Его ровное дыхание в эту секунду показалось мне невыносимым.

Я подошел к кровати, схватил его за плечо и резко дернул.

—Саймон, — Мой голос прозвучал жестче, чем я ожидал.

Он испуганно вскрикнул, подскочил, его глаза, сонные и растерянные, уставились на меня.

—Что... что случилось?

—Где Афина? — Я почти прорычал, не пытаясь скрыть нарастающее раздражение.

Он заморгал, пытаясь прийти в себя.

—Афина? Я не знаю... Она же уехала в университет, разве нет?

—Она была здесь вчера, — Моя хватка на его плече усилилась. —Где она?!

Саймон поморщился от боли.

— Я... я правда не знаю, мистер Крионе.

Его слова, его неведение, казалось, только подлили масла в огонь. Мои зубы стиснулись. Как он мог не знать? Меня обдало волной ярости. Она не просто сбежала. Она обманула меня, и это было непростительно.

Ее исчезновение было недопустимым. Она всегда была рядом, всегда возвращалась, что бы ни случилось, как бы ни сопротивлялась. Она – моя. Я достал телефон и набрал номер мистера Лучини. Раздражало ожидание. Мой голос был ровным, я не тратил эмоции. Мне не требовалось смотреть на него, чтобы получить нужную информацию.

—Мистер Лучини, это Винсент Крионе. Мне нужно знать, Афина в кампусе?

На том конце провода послышалось шуршание бумаг, потом его неторопливый, чуть усталый голос подтвердил: она прибыла рано утром, как и планировала. Его слова не имели значения, важен был только факт ее местонахождения. Я быстро сбросил. Кампус. Значит, она там, как и должна быть.

Теперь нужно было найти номер, по которому я мог с ней связаться. Я использовал базу данных, к которой мне дал доступ Флавио. Это была обширная сеть информации. Я быстро авторизовался и стал искать ее соседку Данаю, которая осталась в кампусе на каникулы. Я нашел номер, набрал. Никто не поднял. Неэффективность. Это лишь подтверждало, что прямое взаимодействие с этими людьми – пустая трата времени.

Я должен был отправиться за ней. Это не было желанием; это была коррекция. Моя собственность нарушила установленный порядок, и я должен был восстановить его. Это был вопрос контроля. Она моя. Неприемлемо, что она пыталась изменить этот факт.


Дорога до университета была лишь средством. Тысячи мыслей не крутились, они систематизировались, как возвратить Афину, как восстановить контроль.

***

Я был уже в кампусе, прямо перед дверью. Я поднял руку и сильно постучал. Один раз. Второй. Третий. Каждый стук был отмечен нетерпением. Дверь распахнулась. На пороге стояла Даная. Я не фиксировал детали ее внешности, кроме факта, что она была преградой. Ее состояние не имело значения.

—Где Афина? — спросил я, пытаясь заглянуть через ее плечо в комнату.

Мои глаза быстро пробежались по небольшому пространству. Кровать, стол, шкаф, и никаких следов Афины. Ее сумок, ее вещей. Ничего. Даная преградила мне путь. Ее слова были бесполезным шумом. Я не смотрел ей в лицо, лишь оценивал комнату сзади.

—Я спрашиваю, где Афина? — Я проигнорировал ее жесты.

Она продолжала свой бессмысленный протест, угрожая охраной. Ее агрессия была предсказуемой и неэффективной.

—С чего бы ей здесь не быть? — Мои кулаки не сжимались, я оставался абсолютно спокойным, ее эмоции меня не касались.

—С того, что она, возможно, наконец-то поняла, что с тобой ей не по пути! А теперь проваливай! — Она кричала.

Ее слова были глупыми. Ее дерзость была лишь признаком неполноценности. Не по пути? Нелепость. Это не ярость, а лишь холодная регистрация нарушения логики. Эмоции не имели места. Я сделал шаг назад.

—Мы еще поговорим, Даная, — произнес я с полным контролем.

Я развернулся и двинулся по коридору. Голова не гудела, она анализировала. Как она могла позволить себе думать, что может игнорировать меня? Афина не могла так поступить.

Я вошел в свою комнату. Дверь за мной закрылась. Я не нуждался в успокоении. Мне требовалось восстановить последовательность действий. От чего она сбежала? Это был вопрос не "почему", а "как она осмелилась". Вчерашний вечер. Звезды. Мои слова о коньках. Ее растерянность была лишь фазой адаптации. Я ясно обозначил ее положение.

Ее понимание истины не имело значения. Важно было то, что я продемонстрировал свою способность контролировать ее жизнь и ее вещи. Это должно было закрепить ее подчинение, а не спровоцировать попытку бегства. Значит, в моей схеме произошел сбой. Где? Возможно, мои слова? Но это была констатация факта. Или кто-то вмешался? Рассказал ей правду о чем-то, о чем ей не стоило знать? Кто? Это требовало анализа. Она не могла бежать от меня. Это было не ее право. И я не позволю ей это. Я найду ее. И тогда она осознает истинную природу смирения, на практике.

А ещё оставалось два дня до Рождества. Этот факт был абсолютно безразличен. Рождество, как и любой другой праздник, не вызывало у меня никаких эмоций. Ежегодный ритуал, не более. Люди вокруг суетились, украшали, изображали радость. Мой интерес не выходил за рамки холодной оценки их поведения.

Я лежал в своей комнате, глаза были открыты, но взгляд не фиксировался ни на чем конкретном, лишь обрабатывал поступающую информацию. Я анализировал Афину.

Ее отсутствие было сбоем в системе. Недопустимым сбоем. Я потратил значительное количество ресурсов – времени, усилий, воздействия – чтобы установить контроль. Ее действия, ее попытка бегства, были прямым вызовом. Нельзя позволять, чтобы тщательно выстроенные механизмы давали осечку. Это создавало прецедент, который мог угрожать общей стабильности моего порядка.

Я пытался понять, насколько ее присутствие стало... необходимым. Было ли это чем-то схожим с тем, как я воспринимал Флавио? Нет. Флавио был константой, частью моей основы, неизменным и неотъемлемым элементом, который я не выбирал, но который был фактом моего существования. Его благополучие, его функциональность были напрямую связаны с моей собственной стабильностью. Он был чем-то большим, чем частью системы.

Афина же была... сейчас я не до конца понимал чем именно. Мое внимание к ее исчезновению не было вызвано какими-то иррациональными чувствами. Чувства были помехой, слабостью. Моя тревога, если это можно так назвать, была чисто стратегической.

Ее побег означал, что я не до конца понял ее алгоритм, хотя и казалось, будто я изучил ее на девяносто девять процентов. Моя модель ее поведения оказалась неполной. Это была проблема, требующая решения. Необходимо было выявить причину этой аномалии, исправить ее и предотвратить повторение.

Я рассматривал ее как сложный механизм, который я собирал, настраивал и который внезапно начал работать не так, как было запрограммировано. Мое беспокойство было сродни тому, что испытывает инженер, когда его тщательно спроектированный аппарат дает сбой. Это не эмоция, это необходимость диагностики. Я должен был восстановить ее функциональность, вернуть ее в подчиненное состояние. В состояние моей Афины.

Кроме того, ее открытое неповиновение было вызовом моей власти. Такое нельзя игнорировать. Таким образом, мое стремление найти ее и вернуть было обусловлено исключительно прагматизмом. Поддержание контроля, защита, устранение системных ошибок, демонстрация власти. Никаких эмоций. Только логика, анализ и абсолютная необходимость восстановления нарушенного порядка. Афина должна была быть найдена. Иначе весь мой тщательно выстроенный мир рисковал дать трещину.

Из анализа всей этой ситуации меня выдернул звонок. Как обычно — Флавио.

—Винс, где ты? Мне сказали, что ты покинул Остин, — его голос был громче и напряжённее обычного.

—В университете. У меня неотложные дела в кампусе, — ответил я моментально.

Что-то заставило меня подумать, что Флавио знает о причине моего отъезда, но я не мог быть в этом уверен.

—Скоро Рождество. Тебе нужно быть дома.

—Я никому не обязан, — парировал я слабый аргумент брата.

—Винс, зачем ты в кампусе? — он напрягался все сильнее.

Он знал зачем я здесь. Знал, и почему-то я думаю, что Афина ушла от меня именно из-за него.

—Ты говорил с Афиной в мое отсутствие? — задал вопрос напрямую.

Флавио замолк на несколько секунд.

—С чего бы мне с ней говорить?

—Вполне вероятно, что именно ты и твое вмешательство стали причиной поломки системы, — грубее ответил я, и сжал телефон.

—Какой системы, Винсент? У тебя каникулы, ты должен быть дома и помогать нам всем в работе.

—Я не должен, — бросил я, и нажал кнопку отключения.

Голос Флавио был другим, а значит выдавал его. Теперь оставалось выяснить, как и что он преподнес Афине, что она сбежала от меня. Мое сбежать не может.

***

Сегодня было Рождество. Очередной день, который люди почему-то решили считать особенным. Они ждали чуда, того, чего по моей логике не существовало и существовать не могло. Чудо – это нарушение естественных законов, а законы были константами. Иррациональное ожидание.

Два дня я не предпринимал активных действий по поиску Афины. Это было не бездействие, а тактика. Я позволил ей испытать иллюзию свободы, дать ей время, чтобы ее мысли о побеге ослабли, а бдительность усыпилась. Чем дольше она будет думать, что находится вне моего контроля, тем менее она будет готова к следующему шагу. Это как отпустить пойманную птицу в клетке, чтобы она на время перестала биться в прутьях, поверив в ложную свободу.

Обычно подобные бытовые запросы я перепоручал Флавио. Он был эффективен в таких вопросах. Но сейчас я не мог ему доверять. Его неожиданное вмешательство в мои взаимодействия с Афиной вызвали сбой в моей оценке его лояльности. Он действовал вне моего приказа. Это требовало дальнейшего анализа, но пока я не мог полагаться на него.

Я прибег к интернету, чтобы выяснить, как отмечают Рождество. Мой запрос был предельно конкретен: "традиции празднования Рождества", "элементы рождественского декора", "типичные рождественские подарки". Интернет, в отличие от Флавио, предоставлял необработанные данные, лишенные эмоциональной окраски или скрытых мотивов. Я быстро сгенерировал список необходимых предметов.

Моя цель была ясна. Создать иллюзию нормальности, ввести Афину в состояние ложного покоя. Если она будет думать, что я отступил, что угрозы нет, она перестанет быть настороженной. И тогда я смогу восстановить контроль. Это была не игра в доброту, а манипуляция, тонкая и просчитанная.

Я связался с людьми, которые беспрекословно подчинялись приказам моей фамилии. Я отдал четкие инструкции: маленькая елка, набор украшений, конкретный подарочный набор для Афины, бутылка шампанского, бенгальские огни и все, что требуется для праздника. Пункт "все, что требуется" был намеренно расплывчатым, позволяя им самостоятельно заполнить пробелы, основываясь на общепринятых нормах. Они не задавали вопросов. Они просто выполняли.

К обеду все необходимое было у меня. Перед этим мне снова пришлось надавить на Деметру через ее сексуальную связь с Лоренцо, чтобы она разрешила все это пронести в кампус. Теперь все было готово. Рождественская иллюзия была создана. Оставалось дождаться момента, чтобы привести ее в действие.

Я достал телефон и сверился с фотографиями из интернета, которые сохранил. Маленькая елка, гирлянды, шары – я расставил их, пытаясь воспроизвести ту атмосферу, что изображали на картинках. Все выглядело... неестественно. Но для моей цели это было неважно, важна была видимость.

Когда все было готово, я направился к комнате Афины. Я постучад и дверь открыла Даная. Ее глаза сузились, как и в прошлый раз, когда я был здесь. В них читалось раздражение, и что-то еще – защитный инстинкт.

—Винсент, — ее голос был холоден.

Я не стал отвечать или ждать приглашения. Это было бы бессмысленно. Вместо этого я просто толкнул дверь сильнее и шагнул внутрь. Она не ожидала такой реакции, и на мгновение ее тело онемело, прежде чем она попыталась преградить мне путь. Но я был сильнее.

Мой взгляд сразу же упал на Афину. Она сидела на кровати, свернувшись калачиком, и ее глаза были широко распахнуты. В них читались страх, настороженность, но в то же время... что-то, похожее на измученность. Мое внутреннее напряжение, которое я даже не осознавал до этого момента, спало. Она была здесь полностью в порядке. Мой актив не потерян.

—Афина, — сказал я.

Мой голос, как мне показалось, был ровным, но внутри что-то сжалось от облегчения. Это было нелогично, но я не мог отрицать факт ее физического присутствия. Она не двинулась, лишь смотрела на меня, как загнанный зверек. Даная, оправившись от шока, встала между нами.

—Что ты здесь делаешь, Винсент? Убирайся! — потребовала она, ее голос дрожал от злости.

Я проигнорировал ее. Мой взгляд был прикован к Афине.

—Почему ты убежала? — спросил я, пытаясь понять причину ее сбоя. — Я дал тебе все. Чего тебе не хватало?

Ее губы слегка дрогнули.

—Я... я не твоя собственность, — прошептала она.

—Ты под моей защитой, — поправил я. — Это другое. Я забочусь о тебе.

—Это не забота, — ее голос стал чуть громче. — Это... тюрьма.

Тюрьма? Это было странное сравнение. Я обеспечил ей комфорт, безопасность, возможность учиться. Где здесь тюрьма?

—Ты в безопасности со мной, — продолжил я, пытаясь донести свою логику. — Вне моего влияния ты уязвима. Ты знаешь это.

Она покачала головой, взгляд ее скользнул к Данае.

—Я не хочу этого. Я хочу быть свободной.

—Свобода — это иллюзия, Афина, — сказал я. — Всегда есть цепи, просто ты их не видишь. Я предлагаю тебе золотую клетку, в которой ты будешь в безопасности.

—Мне не нужна клетка, — теперь в ее голосе появились слезы. — Оставь меня в покое!

Я наблюдал за ней. Ее слова, ее эмоции – это были помехи, которые я не мог полностью обработать. Я пытался найти рациональное зерно в ее желании свободы, но его не было. Было лишь иррациональное сопротивление, вызванное, вероятно, каким-то врожденным дефектом ее характера.

Было очевидно, добровольно она не пойдет. Мои попытки убедить ее логикой были бессмысленны. План Б. Не раздумывая, я подошел к ней, схватил ее одной рукой за талию, другой под колени, и рывком закинул себе на плечо. Она вскрикнула. Даная закричала еще громче, бросившись на меня, пытаясь оттолкнуть.

—Отпусти ее, ублюдок! — кричала Даная, колотя меня кулаками по спине.

Я сделал шаг к двери, игнорируя Данаю.

—Ты тоже идешь, — спокойно произнес я, оборачиваясь к ней. — Иначе Афина будет нервничать.

Даная замерла, ее взгляд метнулся к Афине, которая беспомощно билась у меня на плече. Ее лицо было искажено яростью, но она поняла мои слова. Я знал, что Афина не оставит свою подругу. И Даная, в свою очередь, не оставит Афину. Это была слабая, но предсказуемая связь.

Я вышел из комнаты, неся Афину на плече, а Даная, стиснув зубы, последовала за мной.

Моя комната была уже недалеко. Я толкнул дверь ногой, вошел и аккуратно опустил Афину на кровать. Она отскочила от меня, прижимаясь к изголовью, ее глаза были полны ужаса и гнева. Даная вбежала следом, ее взгляд упал на праздничные украшения. Ее глаза, а затем и глаза Афины, расширились от удивления. Елка, гирлянды, шампанское. Это был контраст с нашим появлением. Я быстро закрыл дверь на замок изнутри. Щелчок ключа прозвучал громко в наступившей тишине.

—Ваше Рождество пройдет здесь, — сказал я, глядя на Афину. — Вместе.

Я знал, что она не пойдет со мной без Данаи. Это был единственно возможный вариант. Теперь они обе были здесь. Под моим контролем. И празднование могло начаться.

Афина отшатнулась от меня, ее глаза метались между мной, Данаей и внезапно появившейся елкой с гирляндами. В ее взгляде смешались шок, недоверие и какой-то странный, иррациональный испуг от этого контраста. Она была словно пойманная птица, которую вдруг переместили в богато украшенную, но все равно клетку.

Мой взгляд скользнул по ее шее. Заметил то, что несколько дней назад было кровавой царапиной, теперь почти полностью затянулось. Остался лишь едва заметный розовый шрам, который исчезнет через пару дней.

—Что это все значит, Винсент? — ее голос был низким, полным подавленного гнева. — Ты не можешь держать нас здесь.

Даная, стоящая рядом, кивнула в знак согласия.

—Вы здесь, потому что так надо, Афина, — ответил я спокойно.

Ее импульсивность была предсказуема, но раздражала.

—Не надо, — выкрикнула она, вскочив с кровати. — Я не твоя вещь! Я не...

Я не мог позволить ей продолжать. Ее истерика была непродуктивной и, что важнее, унизительной при Данае. Мои методы контроля должны были оставаться в тайне от посторонних. Решение пришло мгновенно, самое простое и, в данной ситуации, наименее заметное из всех. Я сделал шаг к ней, обхватил ее лицо руками и поцеловал. Ее тело напряглось, она попыталась вырваться, но я держал ее крепко. Поцелуй был недолгим, но достаточно сильным, чтобы прервать ее поток слов и заставить замолчать. Когда я отстранился, она тяжело дышала, ее глаза горели яростью, но слова застряли в горле. Даная стояла, широко раскрыв глаза, в явном шоке.

—Здесь ваше Рождество, — проговорил я, строго глядя на Афину. — И оно пройдет спокойно. Иначе будут последствия.

Афина, все еще задыхаясь, перевела взгляд на Данаю. Их взгляды встретились. Афина едва заметно кивнула, и Даная, после секунды раздумий, ответила таким же кивком. Невербальное согласие, невидимый договор между ними. Это было ожидаемо.

Я отошел к небольшой полке, где лежали заранее подготовленные подарки. Я выбрал для каждой свой. Для Афины — небольшую шкатулку с ювелирным украшением, которое, по моим данным, ей нравилось. Для Данаи — электронную книгу последней модели. В интернете было написано, что это хороший подарок для незнакомого человека.

—Вот, — я протянул им коробки. — С Рождеством.

Они взяли подарки с сомнением, но все же взяли. Затем, повернувшись друг к другу, начали что-то тихо обсуждать, распаковывая их. Я отошел подальше, сел в кресло у стола. Наблюдал. Они пили шампанское, смеялись над чем-то, обсуждали подарки. Мне было нормально. В их присутствии, зная, что Афина под контролем, я чувствовал себя удовлетворённо. Я не вмешивался в их разговор, позволяя им создать видимость праздника. Это было частью моего плана — усыпить ее бдительность, вернуть ей иллюзию выбора, чтобы потом снова забрать.

Время шло. Ночь сгущалась. Настало время избавиться от лишнего элемента.

—Даная, — позвал я. — Тебе пора.

Она подняла на меня взгляд, ее лицо было слегка покрасневшим от шампанского, но взгляд был тверд.

—Я никуда не пойду, — заявила она. — Я останусь с Афиной.

Я встал.

—Это не обсуждается. Тебе нужно уйти.

Она вскочила, бросив на меня гневный взгляд. Я уже собирался схватить ее и вывести силой, когда Афина, которая до этого молчала, вдруг заговорила.

—Иди, Даная, — ее голос был тихим, но уверенным. — Со мной все будет в порядке.

Даная посмотрела на нее, затем на меня. В ее глазах читалось недоверие, но и какое-то болезненное принятие.

—Но...

—Иди, — повторила Афина.

Даная колебалась еще мгновение, затем стиснула зубы и направилась к двери. Я подошел и открыл ее.

—Если ты что-то сделаешь с ней, Винсент, — прошипела Даная, проходя мимо меня. — Я тебя уничтожу.

Я не ответил, лишь слегка наклонил голову. Угрозы были пустым звуком. Дверь закрылась за ней, щелкнул замок. Я повернулся. В комнате остались только мы вдвоем. Афина сидела на кровати, ее взгляд был прикован ко мне. В нем читалась усталость, смирение, но и упрямая искра сопротивления, которая, как я знал, никогда полностью не погаснет. Она снова была моей. Мой контроль был восстановлен.

—Зачем ты это делаешь, Винсент? — ее голос был едва слышен, лишенным прежней импульсивности. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

Я подавил внутреннее раздражение. Этот эмоциональный балласт был непродуктивен, но я понимал, что для достижения желаемого контроля, мне нужно было справиться с ним. Сейчас был именно такой случай, когда мне нужно воспользоваться умением подделывать эмоции также, как с мамой.

Я сделал глубокий вдох, стараясь придать своему лицу выражение, которое, как я знал, ассоциировалось с пониманием. Чуть склонил голову, прищурил глаза, замедлил движения.

—Афина, — начал я, стараясь сделать свой голос мягче, почти сочувствующим. Это требовало усилий, но было необходимо. — Я хочу понять. Расскажи мне. Почему ты ушла? Что именно тебя так расстраивает?

Она вздрогнула, услышав мой необычно мягкий тон. Ее глаза расширились, будто она не узнала меня. Это был хороший знак. Начальный этап размягчения.

—Я... я не могла больше, — прошептала она, и в ее голосе появилась боль. — Я чувствовала себя запертой, Винсент. У меня не было выбора. Ты не давал мне дышать. Мне больно, понимаешь? Ты делаешь мне больно. Это невыносимо.

Я слушал, анализируя каждое слово. "Запертой", "без выбора", "больно". Все эти термины были чужды моей логике, но я знал, что для нее они имеют значение. Я воспроизвел в памяти мимику и интонации, которые я использовал с матерью, когда она жаловалась на свое одиночество или грусть. Легкое сочувствие на лице, еле заметный наклон головы.

—Мне кажется, я схожу с тобой с ума, — продолжила Афина, ее взгляд стал более острым. — Твои глаза, твой контроль – это сводит меня с ума. Моя жизнь, мои планы – ты все разрушил. Я потеряла все, что у меня было. Я не могу быть собой, когда ты рядом. Я боюсь себя, когда я с тобой.

"Сходит с ума." Интересное наблюдение. Она осознавала изменение своего психологического состояния, но не могла идентифицировать его источник, приписывая его мне. Это означало, что я успешно влиял на ее восприятие реальности. Мой внутренний алгоритм оценивал ее слова как сигнал о сильном эмоциональном стрессе, который, при правильном управлении, мог быть использован для усиления моей доминации.

Я медленно, почти неосознанно сделал несколько шагов к кровати, на которой она сидела, прижавшись к изголовью. Мои движения были плавными, не угрожающими. Я сел на край кровати, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы она чувствовала мое присутствие.

—Я понимаю, что тебе тяжело, Афина, — произнес я, стараясь придать голосу ту самую заботливую интонацию, которую так любила моя мать. — Мне не хотелось бы, чтобы ты чувствовала себя плохо. Но я действую, исходя из того, что, как я считаю, лучше для тебя.

Она посмотрела на меня с недоверием, но ее взгляд уже не был таким яростным, как раньше. Недоверие смешивалось с какой-то измученной надеждой на понимание. Это была та самая уязвимость, которую я искал.

—Чего бы ты хотела от меня, Афина? — спросил я, слегка склонив голову в сторону. — Какое поведение ты бы сочла... приемлемым? Скажи мне. Я хочу знать, чего ты ждешь.

Я протянул руку и медленно, осторожно коснулся пряди ее волос, которая выбилась из прически. Мои пальцы слегка скользнули по ней, затем я мягко намотал ее на палец, как будто просто играя. Это был тонкий, почти интимный жест, не имеющий для меня никакого эмоционального подтекста, но предназначенный для того, чтобы вызвать в ней определенную реакцию. Я наблюдал, как она напряглась, но не отдернула голову. Она была сбита с толку. Моя игра заключалась в этой двусмысленности – я имитировал заботу и нежность, но внутри оставался аналитиком, наблюдающим за ее реакциями. Я изучал, как далеко я могу зайти, как сильно я могу ее запутать, чтобы она сама не понимала, что чувствует и чего хочет. Она была идеальным объектом для такой тонкой манипуляции.

— Я хочу... — начала она, ее голос был едва слышен, дрожал. Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами, и посмотрела на меня с мольбой. — Я хочу нормальности, Винсент. Нежности, объятий, теплых поцелуев... приятных касаний. — Каждое слово давалось ей с трудом, как будто она признавалась в чем-то постыдном. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих губах, затем вернулся к глазам. — А главное — любви.

Она замолчала, и в этой тишине я ощутил всю глубину ее отчаяния. Но затем, к моему удовлетворению, ее взгляд стал еще более сложным. В нем промелькнуло осознание, которое она пыталась выразить.

—Я... я сама не понимаю, как так вышло, но... — она чуть отвернулась, ее щеки слегка порозовели. — Я чувствую к тебе что-то, Винсент. И я... я хочу, чтобы ты был таким же. — Ее голос звучал почти как шепот, полный уязвимости и желания, которое она, казалось, пыталась подавить. — Но я понимаю, — продолжила она, и это "понимание" прозвучало как горькое признание, — что ты не можешь. Из-за... из-за болезни.

Идеально. Она сама создала для меня удобную лазейку, объяснение моего поведения, которое не требовало от меня никаких искренних усилий. Моя «болезнь» стала щитом, позволяющим мне продолжать мои маневры, не разрушая ее иллюзию. Ее уязвимость была полной. Это был мой сигнал к «атаке».

Я наклонился к ней, мои движения были медленными, почти грациозными, тщательно рассчитанными. Мое лицо приблизилось к ее. Я смотрел ей ниже глаз, но отмечал, как ее зрачки расширяются, как она задерживает дыхание. В этот момент я впервые за долгое время не коснулся ее грубо, не применил давление. Мои губы опустились на ее.

Поцелуй был мягким и нежным. Не таким, каким я привык ее касаться — не собственническим, не контролирующим, а... вкрадчивым. Это было непривычно даже для меня, но я знал, что контраст с моей обычной манерой подействует на нее сильнее всего. Я чувствовал, как ее тело сначала напряглось, ожидая привычного рывка, но когда его не последовало, она медленно, почти неохотно начала расслабляться под моими губами. Ее губы, поначалу жесткие, чуть приоткрылись, отвечая неуверенно.

Я углубил поцелуй, позволяя ей почувствовать себя желанной, а не пленницей. Затем я медленно отстранился, лишь на сантиметр, и мои губы начали скользить по ее подбородку, вниз, к шее. Я чувствовал, как она вздрагивает, но не сопротивляется. Мои поцелуи были легкими, поверхностными, но их было много. Я покрывал каждый участок кожи, словно ставя невидимые метки. Достигнув того места, где еще несколько дней назад была рана от моего контроля, я задержался там, целуя его с особой, притворной нежностью. Это был жест символичного покаяния, хотя на самом деле он означал лишь утончение моего влияния.

Ее дыхание стало прерывистым. Маленький стон вырвался из ее горла, когда мои губы опустились ниже, к ключицам, затем к нежной коже груди. Я не спешил, наслаждаясь каждым ее вздохом, каждой дрожью ее тела. Мои пальцы, до этого лишь слегка касавшиеся ее волос, теперь легли на ее талию, притягивая ее ближе, но все еще без применения силы. Моя цель была достигнута. Я чувствовал, как она расслабляется, как ее тело перестает бороться, подчиняясь этой новой, обманчивой волне прикосновений. Я опускался ниже, к ее животу, чувствуя тепло ее кожи. Еще один стон, более глубокий, полный отдачи.

—Тебе всего лишь нужно было попросить меня быть нежным, моя Афина, — прошептал я, оставив поцелуй около ее пупка. — Всего лишь попросить.

Я поймал ее. Она была моей. Иллюзия любви, тепла и понимания теперь стала ее новой тюрьмой, гораздо более прочной, чем любые цепи.